они только толщиной — aн@льный потолще. А так исследование аналогичное — зонд засовывают в отверстие, у зонда на конце что-то типа камеры и фонарик. А на приборе — экран. Что-то по типу как сейчас камеры для подводной съёмки устроены. Прибору всё рано, что показывать — желудок, кишечник. В какую дурку засунут, то и показывает. Сейчас такой прибор стоил бы копейки, а 40 лет назад... цена была как у колёс от Боинга и составляла чуть ли не годовой бюджет института. Естественно прибор был куплён за валюту и институт долго добивался его покупки. Прибор стоял на гарантии и в него было строго запрещено лазить внутрь во избежание утери гарантии, а гарантия в силу астрономической стоимости прибора была пожизненная.

И вот как-то сканировали желудок одному пациенту с металлическими протезами зубов. То ли ограничитель забыли установить, толи у пациента мышцы челюсти были очень сильные, история умалчивает, но... пациент оральный зонд перекусил. Случай оказался гарантийный и на него должен быть приехать специалист аж из самой Японии.

Ну пока суть до дело, задниц сканируют мало, а желудков много, стали использовать вместо перекушенного зонда для рта зонд для задницы, благо по конструкции они были идентичны, для задницы незначительно толще.

Но, пока ехал японский спец, ситуация повторилась и был перекушен уже второй зонд — для задницы.

Когда приехавшему японцу показали зонд для рта он совсем не удивился — дело обычное. Но когда ему показали зонд для задницы со следами зубов, узкие японские глаза стали круглыми как у Тотторо в мультфильме Хаяо Миядзаки.

С таким же круглыми глазами и загадочным выражением лица маленький японец был поссажен в самолёт, который и увёз его в его Японию. Всё время от института до аэропорта японец хранил молчание. Видимо про загадочную русскую душу он слышал и теперь думал о загадочной русской анатомии — с зубами в заднице.

Заводчик сказал мне, чтобы я и не думал в нем злость воспитывать! Он, говорит, сторож от природы. Мы с моим Каро вместе росли. Всю нашу семью он, конечно, знал, но хозяином признавал только меня. Когда я ложился спать, он приходил в мою комнату и плюхался у двери. И никто не мог войти. Он сразу нос морщил, клыки показывал и порыкивал.

Мать моя кормила его. Он ей руки лизал. А разбудить меня в школу, она могла только из коридора.

Твоя вневедомственная будет у тебя на полу у входа спать?

Драться он любил с чужими собаками. Глаза при этом у него под лоб как-то закатывались. Вроде прямо белками смотрел. Или не смотрел вовсе.

Я, помню, еще не знал, что дерущихся собак надо за задние лапы растаскивать, когда он с соседским кобелем сцепился. Я, пытаясь их разнять, между ними влез. Он, сгоряча, и хватанул меня пару раз за ногу.

В дырки от клыков мизинец влезал.

Раз цыгане хотели нас обчистить.

Дед в огороде ковырялся, а я в доме был.

Пес спал где-то в тенечке за домом.

Цыгане же наглые.

Идут гурьбой по улице. Видят, что один дед в огороде ковыряется, в доме тихо, окна и двери нараспашку. Ну, человек шесть отделились от толпы, и шасть через калитку к нам во двор. Деду бросили коротко: "Мы попить". А сами через двор к дому. Быстренько. Я из своей комнаты их увидел, услышал, только и успел подумать: "Собака же не привязана".

А они уже от собаки бегут. Один разорванную клыками ляжку рукой придерживает. Они даже в калитку все не поместились. Через забор перемахнули. Пес успел-таки еще двоих цапнуть. Но он спокойный был.

Посмотрел им вслед, и снова за дом ушел.

Я уже говорил, что всю нашу семью он знал. И в степени родства разбирался. Вот тетка моя жила неподалеку и часто к нам заходила. Он ей позволял заходить и выходить, даже если никого из нас дома не было.

Только брать ничего не разрешал.

Вот принесла она рассаду. Выложила ее из ведра, посадила, хотела взять лейку, чтобы полить, он зубы показал. Ага, нельзя значит. Хотела свое ведро забрать, — черта с два! Тоже нельзя! Принесла, поставила, — значит уже наше.

Гулять я его мог и одного выпускать со двора.

Он любил приходить к песочнице и смотреть, как детишки играют. Лежал рядом, поглядывал, подремывал, и снова поглядывал.

Других собак отгонял.

Деткам надоедали их формочки и ведерки, они с ним играли. Сыпали ему песок в глаза и уши. Я тогда еще удивлялся – чего у него глаза красные?

Бабульки поначалу его побаивались, сердились на меня, потом привыкли.

— Это хорошо, что он здесь. Вот вчера его не было, так бродячие собаки в песочнице нагадили. Ты, его почаще сюда присылай. Только и сам временами подходи. А то он нам не разрешает детей из песочницы забирать.

шло.

Младший со мной поделился — что глупо подшучивают, мелкие пакости строят, и ржут.

А, когда он мне это вечером рассказал, мне на следующий день никак было с работы не сорваться.

Дождались старшего со школы — у него больше уроков. Говорю: "У твоего брата такие-то проблемы — ты знаешь? "

Он отвечает: "На той неделе он мне рассказывал, но было ещё не критично".

Я продолжаю: "Сейчас уже может стать критично. А я завтра никак не могу".

Старший говорит: "Ладно. Сделаем... "

А они оба у меня пацаны домашние и спокойные росли. Учились нормально, и с дисциплиной никаких проблем. Всё на понимании.

На следующий день приезжаю с работы поздно.

— Привет, папк!

— Привет, папк!

Я — ужинать. Младший заходит на кухню, рассказывает:

— Звонок на перемену прозвенел, ещё учительница не вышла, — заходит брат, а с ним человек восемь его одноклассников. В классе стало сразу тесно. И они по очереди все ко мне с рукопожатиями. Привет! Как дела? И они заняли все проходы — кроме учительницы из класса почти никто и не вышел. Я с ними проболтал всю перемену. Звонок прозвенел на урок, они такие: "Ладно, мы пошли. Ты, если что, тоже к нам заходи".

Понятно, что у младшего моего с того дня те проблемы были сняты.

А когда надо было один на один — он и сам справлялся. Дерзость нужная у него была.