Валентинка.

Рассказала на днях бывшая однокурсница, назовем ее Валей в честь предстоящего праздника. Для любителей отыскивать реальные прототипы уточню, что рассказала по скайпу, да и некоторые детали я по возможности поменял.

На Валю и сейчас, после рождения второго внука, оглядываются мужики на улицах. А тридцать лет назад у ее ног лежал весь наш третий курс в полном составе. Но девушка на мелюзгу не разменивалась, а выбрала самый кругой вариант – пятикурсника, секретаря комитета комсомола, красавца с внешностью былинного русского богатыря. И все у них шло отлично, пока Валя, не обнаружив в положенный срок положенного недомогания, не обрадовала своего богатыря перспективой стать вскоре папой. Тут-то и выяснилось, что богатырь ничего такого в виду не имел, жениться не планировал, это у него была не любовь, а свободный ceкс свободных людей, и вообще сама не убереглась – сама и избавляйся.

Родители дули примерно в ту же дуду: куда тебе рожать, тебе еще учиться и учиться, вот у нас знакомый доктор, сделает с обезболиванием, даже не почувствуешь ничего. Валя к проблеме отнеслась философски, аборт так аборт, не она первая, не она последняя. Села в трамвай и поехала к доктору. Но что-то такое под ложечкой жало и беспокоило.

Я попробую пояснить, почему эта тема всплыла у нас в разговоре именно теперь, в преддверии дня всех влюбленных. Мы тогда про святого Валентина, конечно, не знали. Но, во-первых, дело было как раз в середине февраля. А во-вторых, в деле фигурирует любовное письмо, хотя и очень своеобразное. Вот сейчас про него будет.

Вот Валя едет в трамвае. Пробила талончик, положила его в карман пальто. И с некоторым удивлением обнаружила, что в кармане лежит конфета. Хорошая, шоколадная, марки "Золотая нива". Такие даже в Москве продавались далеко не в каждом гастрономе и стоили чуть ли не десять рублей кило.

Развернув обертку, Валя удивилась уже по-настоящему. Внутри фантика конфета оказалась завернута в записку. На обрывке тетрадного листка кривым почерком только что научившегося писать ребенка было написано:

МАМА МНЕ БОЛЬНА НИСЕРДИСЬ Я ТИБЯ ЛЮБЛЮ РОМА

Валя ни в какой степени не была ни религиозной, ни сентиментальной. Она попыталась объяснить происхождение записки рациональным образом, но ничего не вышло. Сладкое она любила, но именно этот сорт конфет не встречала очень давно. Знакомых по имени Рома у нее не было ни одного. Знакомых детей дошкольного и младшего школьного возраста – ненамного больше. Это пальто она не надевала с осени, до вчерашнего дня ходила в шубке, так что не оставалось даже шанса, что кто-то случайно положил конфету в карман в гардеробе.

В обшем, при всем неверии в мистику, выходило, что игнорировать столь явное указание свыше никак нельзя. Валя дожевала конфету (вкусная!) и пересела во встречный трамвай. Родителей поставила перед выбором: либо они смиряются с ролью бабушки и дедушки, либо с завтрашнего дня у них будет на одну дочь меньше. А она как-нибудь проживет и даже институт кончит, в нашей стране матерей-одиночек поддерживают.

Родители, поразмыслив, выбрали первый вариант. Матерью-одиночкой побыть не довелось: на освободившееся от комсомольского вожака место немедленно нашлось не меньше трех претендентов, которых не смутил Валин растущий живот. Наученная горьким опытом Валя выбрала из них самого скромного, я бы даже сказал – самого завалящего, и к моменту родов была уже счастливо замужем. Где и пребывает до сих пор, в отличие от многих ее товарок, вышедших замуж по ах какой любви и успевших с тех пор развестись, некоторые и не по разу.

Родив (мальчика, кто бы сомневался), Валя уперлась рогом еще раз: ребенка будут звать Ромой и никак иначе. Никто ее не поддержал, а больше всех фыркала младшая сестра-шестиклассница:

— Тьфу, что за имя, будет как мой Ромчик.

— Какой еще твой Ромчик? – насторожилась Валя.

Тут-то все и выяснилось. Оказывается, у шестиклассников был подшефный первый класс, и один из первоклашек зимой внезапно воспылал к Маше любовью. Проявлялась любовь в том, что он больше всех шумел, хулиганил и норовил поставить подножку. Маша в конце концов не выдержала и треснула его пеналом по голове. На следующий день Ромчик принес конфету – мириться. Маша конфету есть не стала, потому что все еще сердилась, а чтобы добро не пропало, сунула ее в карман сестре.

Валя еще раз перечитала записку. Да, конечно, там было написано не "Мама", а "Маша", как это она сразу не прочитала правильно? Но сына все равно назвала Ромой.

Рассказал Друг.

Учился он в школе милиции. Их периодически кидали в усиление на праздники или при проверках начальства. И вот, в один из таких дней их отправили охранять какой то склад за городом. Начальник сказал форму не брать, а одеться в одежде для спортзанятий, мол, уделаетесь, а завтра — смотр. Выдали автоматы и сказали до места добираться марш броском. По карте нашли склад — и на проходную, а там — сторож, бабка метр с шапкой в прыжке, которую явно никто не предупредил об усилении охраны.

— Бабка — не пущу, объект режимный никого пускать не велено.

На уговоры и объяснения не реагировала. Но ребята решили бабку не трогать и стали рядом с проходной толпой. Бабка, получив простор для маневра, закрылась в кабинке и вызвала милицию. Дальше цитирую дословно.

"И вот стоим мы в камуфляже и с автоматами, слышим, как по дороге за посадкой мчатся с сиреной наши будущие коллеги. Вылетают на полянку, до склада — метров сто, видят — десять человек с автоматами и без опознавательных знаков, резко вырубают сирену и разворачиваясь исчезают за посадкой. Появляются снова минут через 10 и быстренько объясняют сторожу, кто мы такие и на что имеем право. "Но факт остался фактом: одна бабка грудью стала перед вооруженными людьми и не пускала на склад, а наряд милиции спрятался и стал вызывать подкрепление.

Мне эту историю рассказал муж. Он у меня замечательный рассказчик. Случилась история эта, во времена его студенческой молодости, в конце 70-х. Он был секретарем комсомола в одном престижном вузе на Кавказе, и даже делегировался на съезд ВЛКСМ в Москву. И так история... В этом вузе в аспирантуре учился друг мужа, Важа, веселый компанейский парень, подававший

Моя мама любит за[дал]бываться даже в мелочах, иначе ее жизненную позицию я объяснить не могу. Говорит, например:

— Хорошо тебе, дочь, у тебя робот-пылесос сам все моет, не надо, как мне, спину гнуть.

— Да мамуль, давай я и тебе такой подарю, день рождения не за горами!

— Нет, даже не думай, он же убирает непонятно как, и чистить его каждый день. От него проблем больше!

Или вот:

— Как тебе здорово с доставкой воды! Мальчишки принесли бутылки, унесли бутылки, не надо к автомату с пятилитровкой бегать.

— Базара ноль, мам, сейчас оформлю тебе доставку. Выбирай, какую воду и сколько привозить.

— Не-не-не, ни в коем случае, чтобы еще чужие мужики ко мне домой ходили, да и что там за вода — непонятно.

До абсурда: она будет таскать тяжеленные сумки с продуктами, обижаться, что я не везу ее в гипермаркет в обеденный перерыв, но доставку она не приемлет. Общение с мамой все больше начинает походить на курсы управления гневом...

В обеденный перерыв побежал в центр и занял очередь за пирожками, наивно рассчитывая ещё и по магазинам проскочить. Но тётка-продавщица больше трепалась с соседкой-мороженщицей, чем торговала. Мои минуты и надежды таяли. В довершение, когда я стоял вторым и уже ощущал ливерный аромат из кастрюли, прикрытой засаленным полотенцем, она завела беседу с дежурившей у лотка дворнягой, слащаво сюсюкая:

— Ну что ты на меня так смотришь?

(.. виляние в надежде хвостом )

— Пирожочек хочешь?

(.. то же, с удвоенной амплитудой)

— не дам я тебе пирожочек

(.. виляние всем телом, голова набок и одно ухо вверх)

— Пирожочек денежек стоит! (назидательно)

Тут я не выдержал и вмешался:

— Он не пирожок просит, он с братом попрощаться пришёл!

Остались мы с барбосом без обеда, но ржание очереди и перекрывающую её отборную тёткину ругань я ещё долго слышал.