полка этой дивизии в деревне Кашино. Это было как раз в тот момент, когда немецкие танки, пройдя лощиной у деревни Дарны, отрезали командный пункт полка от батальонов.

Среди них, в этом внезапном окружении, оказался и военкор Алексей Сурков.

Далее от его лица:

Быстро темнело. Два наших танка, взметнув снежную пыль, ушли в сторону леса. Оставшиеся в деревне бойцы и командиры сбились в небольшом блиндаже, оборудованном где-то на задворках КП у командира полка подполковника Суханова.

Мы с фотокорреспондентом укрылись от плотного минометного и автоматного огня на ступеньках, ведущих в блиндаж — он хотел успеть сделать фотографии боя.

Потому что немцы были уже в деревне.

И засев в двух-трех уцелевших домах, стреляли по нас непрерывно.

— Ну а мы что, так и будем сидеть в блиндаже? — сказал начальник штаба полка капитан И. К. Величкин.

Переговорив о чем-то с командиром полка, он обратился ко всем, кто был в блиндаже: — А ну-ка, у кого есть "карманная артиллерия", давай!

Собрав десятка полтора ручных гранат, в том числе отобрав и у меня две мои заветные "лимонки", которые я берег на всякий случай, капитан, затянув потуже ремень на телогрейке, вышел из блиндажа.

— Прикрывайте! — коротко бросил он.

Мы тотчас же открыли огонь по гитлеровцам. Величкин пополз. Гранаты. Взрыв, еще взрыв, и в доме стало тихо. Капитан пополз к другому дому, затем — к третьему. Все повторилось, как по заранее составленному сценарию.

Вражеский огонь поредел, но немцы не унимались. Когда он вернулся к блиндажу, уже смеркалось.

Все организованно стали отходить к речке. По льду перебирались под минометным обстрелом. Гитлеровцы не оставили нас своей "милостью" и тогда, когда мы уже были на противоположном берегу. От разрывов мин мерзлая земля разлеталась во все стороны, больно била по каскам.

Когда вошли в новое селение, кажется Ульяново, остановились. Самое страшное обнаружилось здесь. Начальник инженерной службы вдруг говорит Суханову:

— Товарищ подполковник, а мы же с вами по нашему минному полю прошли!

И тут я увидел, что Суханов — человек, обычно не терявший присутствия духа ни на секунду, — побледнел как снег.

Он знал: если бы кто-то наступил на усик мины во время этого отхода, никто из нас не уцелел бы.

Потом, когда мы немного освоились на новом месте, начальник штаба полка капитан Величкин, тот, который закидал гранатами вражеских автоматчиков, сел есть суп. Две ложки съел и, смотрим, уронил ложку и заснул.

Человек не спал четыре дня.

И когда раздался телефонный звонок из штаба дивизии — к тому времени связь восстановили, — мы не могли разбудить капитана, как ни старались.

Под впечатлением пережитого за этот день под Истрой, я написал письмо жене.

Где набросал шестнадцать "домашних" стихотворных строк, которые не собирался публиковать, а тем более передавать кому-либо для написания музыки...

Стихи "Бьется в тесной печурке огонь" так бы и остались частью письма, если бы в феврале 1942 года не приехал в Москву из эвакуации, не пришел во фронтовую редакцию композитор Константин Листов и не стал просить "что-нибудь, на что можно написать песню".

И тут я, на счастье, вспомнил о стихах, написанных домой, разыскал их в блокноте и отдал Листову, будучи абсолютно уверенным в том, что свою совесть очистил, но песни из этого лирического стихотворения не выйдет.

Листов пробежал глазами по строчкам, промычал что-то неопределенное и ушел. Ушел, и все забылось. Но через неделю композитор вновь появился в редакции, взял у фоторепортера Михаила Савина гитару и спел свою новую песню, назвав ее "В землянке".

Все, свободные от работы "в номер", затаив дыхание, прослушали песню. Показалось, что песня получилась.

Вечером Миша Савин после ужина попросил у меня текст и, аккомпанируя на гитаре, исполнил песню. И сразу стало ясно, что песня "пойдет", если мелодия запомнилась с первого исполнения.

Песня действительно "пошла". По всем фронтам — от Севастополя до Ленинграда и Полярного. Некоторым блюстителям фронтовой нравственности показалось, что строки: "... до тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага" — упаднические.

Советовали про смерть вычеркнуть или отодвинуть ее подальше от окопа.

Но мне жаль было менять слова. Они точно передавали то, что было пережито, перечувствовано там, в бою, да и портить песню было уже поздно, она "пошла".

А, как известно, из песни слова не выкинешь.

О том, что с песней "мудрят", дознались воюющие люди. В моем беспорядочном армейском архиве есть письмо, подписанное шестью гвардейцами-танкистами. Сказав доброе слово по адресу песни и ее авторов, танкисты пишут, что слышали, будто кому-то не нравится строчка "до смерти — четыре шага".

Гвардейцы высказали такое едкое пожелание: "Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти".

Вот так, из событий одного тяжёлого боя в деревеньке Кашино и цепочки счастливых случайностей, и появилась легендарная песня.

полевой кухни, где вахтой поварила крепкая духом и телом тетя Дуся. Она в этот момент готовила у костра. С её слов, она даже не услышала, как он подошёл сзади, повернулась только, когда раздалось громкое сопение прямо за спиной. От ужаса она плюхнулась на пятую точку, перед ней на задних лапах и с растопыренными передними стоял огромный самец и громко дышал. Она, как полагается, мысленно простилась с близкими, закрыла глаза и приготовилась умирать. Но медведь почему-то не нападал, а продолжал стоять с поднятыми лапами. Повариха потихоньку встала и стала наблюдать за зверем, видя, что он не проявляет агрессии и чего-то от неё хочет. Тот начал вертеть башкой, оглядываясь по сторонам и принюхиваясь, явно нервничая и опасаясь, что их кто-то увидит, при этом продолжая тянуть к женщине правую лапу. И тут она разглядела между когтистыми пальцами огромную занозу-щепку, она была изрядно измусолена и уже гноилась, причиняя ему мучительную боль. Он, видимо, пытался вытащить её зубами, но тщетно. Повариха поняла, что пальцами вытащить её не сможет, нужен был какой-то инструмент. Она что-то проговорила медведю успокаивающим голосом и попятилась до ближайшего вагончика мужиков. Тот, проявляя невероятный разум, сел на [п]опу и стал ждать. В ящике женщина нашла пассатижи... Она рассказывала, что когда тянула занозу, сердце было готово разорваться от страха и безысходности: медведь ревел так, что казалось — тряслась земля, но лапу держал неподвижно. Заноза была мокрая и скользкая от крови и гноя, но всё-таки с великим трудом ей удалось зацепить и вытащить проклятую деревяшку. Медведь мотнул головой размером с бак-выпарку и, хромая, пошёл в чащу.

Потом мужики-геологи и бывалые таёжники по следам и лежкам вокруг базы вычислили, что зверь несколько дней наблюдал за людьми, выбирая, к кому же обратиться за помощью. Он неспроста выбрал женщину, прекрасно понимая, что у мужчин при себе всегда были карабины.

Но на этом история не закончилась, и к великому сожалению, печально. Через некоторое время, видимо, как окончательно зажила лапа, медведь стал приходить на базу, прямо к вагончику поварихи. Сначала по ночам, сводя с ума собак и не давая людям спать, а потом — и днём. Его чудом несколько раз чуть не застрелили перепуганные мужики, тетя Дуся защищала и со слезами закрывала чуть ли не собой.

Ей пришлось переехать на другую базу, за шестьсот километров. Но через месяц он пришёл и туда, и никого к ней не подпускал. Как он её разыскал на таком расстоянии — загадка. Тогда в связи с отказом людей выходить в тайгу на работу, пришлось его убить. Тётя Дуся не выдержала, уволилась и больше никогда не работала вахтой в тайге.

Вот так проявилась безграничная благодарность и преданность дикого зверя человеку, стоившая ему жизни. "