рассказана близким другом, далее с его слов:

Работаю программером в благотворительном фонде при ну очень серьезной структуре. Фонд у нас очень странный – похож скорее на отстойник для не шибко умных, но очень блатных. Устроиться на работу сюда можно только по личной рекомендации члена правления головной компании. Машин даже у рядовых сотрудников дешевле пары миллионов рублей в принципе нет, а начиная с минимального управленческого звена начинаются Бриони, ягуары и прочие Ролексы: ) Про руководство можно даже не говорить – слухи о площадях их особняков и квартир будоражат умы простых граждан. Но собственно ненависти никто не вызывает — украсть у нас негде, и все эти понты просто часть состояния семей из которых наш персонал происходит. Сама история собственно, не об этом. Работает у нас один мужичок. Валерий Пертович. Ему 70 с легким хвостиком, но при этом все тяжелые командировки в самую глухомань – его. Валерий Петрович всегда поможет, подменит, научит, пропустит мимо ушей ехидные смешки и просто делает своё дело. Валерий Петрович прост и главное – он ВООБЩЕ не реагирует на понты окружающих. Тут нужно заметить одну деталь – есть множество людей, которые ведут себя точно так же, но практически все они имеют серьезные активы и просто не выпендриваются. А у остальных где-то внутри чаще всего сидит глубокая неприязнь к такого рода "выскочкам", коими укомплектован наш отдел. Есть конечно ещё люди " не от мира сего", но таким в нашу структуру дорога закрыта.

В общем, этот мужик вызывал у меня жгучий интерес. Было совершенно непонятно, откуда он вообще взялся. При этом интереса добавлял тот факт, что Валерий Петрович жил в самой натуральной коммуналке, причем не в центре города. И никогда не скрывал своей прошлой работы в НИИ и институтах. Совершенно непримечательная биография, точно такая же, как и у сотен тысяч других советских людей.

И только через несколько лет, когда мы с Валерием Петровичем подружились, он пригласил меня к себе в гости. Он действительно занимал комнату в убитой коммуналке. И быт его был крайне скромен. Единственное отличие от обычной комнаты советского пенсионера было в фотографиях. Нет, ФОТОГРАФИЯХ. Кроме тех, что висели в красивейших рамочках из карельской березы на стенах, Валерий Петрович показал мне фотоальбомы. И тогда я ПОНЯЛ.

В годы юности отец Валерия Петровича крепко дружил с будущим генсеком, когда тот ещё только начинал свой путь наверх. И это была самая простая и в то же время настоящая дружба. После взлета эти отношения прекратились. Но однажды в квартире раздался звонок и отца вызвали в Кремль. После дружеской беседы генсек предложил отцу различные должности "при себе", но тот очень любил свою простую работу и оставлять её не хотел. А ещё он очень любил своего единственного сына.

И он попросил. В результате этой просьбы Валерий Петрович, а тогда ещё просто первокурсник Валера получил то, о чем могли мечтать только дети членов Политбюро, да и то далеко не все.

На первом курсе Валера ездил в институт на СОБСТВЕННОЙ НОВОЙ СПОРТИВНОЙ ИНОМАРКЕ и жил в СОБСТВЕННОЙ трехкомнатной квартире в доме ЦК. Чтобы было более понятно, на дворе шел 1972 год. Приехать в институт на папиной волге было самым наикрутейшим понтом, который только можно было себе представить. А достать в личное пользование иномарку даже очень серьезному номенклатурщику было практически невозможно.

И в этот момент я понял это отношение к нашему персоналу и этот улыбающийся и безразличный взгляд. Ибо ни один сегодняшний олигарх ни за какие деньги не сможет купить то, что в свои 18 лет имел Валерий Петрович. А сейчас ему уже реально все равно.

Я замужем за мужчиной, который старше меня на 27 лет. Вышла замуж за него от безысходности: парень, которого я любила, бросил меня, 19-летнюю беременную на четвёртом месяце. Я жила в общаге, возвращаться в ПГТ к родителям без образования, беременной и с перспективой работы на грязном заводе я не хотела. А за мной ухаживал тогда этот мужчина. Он был спонсором вуза, где я училась. Я была красивой и очень неглупой, очень ему понравилась: он дарил цветы, книги, приглашал в музеи, гулял со мной по городу. Я принимала его ухаживания скорей из самолюбия. А оказавшись в такой ситуации, честно пошла к нему и предложила жениться на мне.

Он принял меня, записал ребёнка на себя. Я взяла академ на год, потом доучилась, но не без его помощи. Нашла работу, родила второго ребёнка. Мужа никогда не любила, испытывала благодарность, не более. Я ни разу ему не изменяла, хотя желание было, да и возможности тоже. Он меня обеспечивал всем, любил и уважал. И не знаю, как это произошло, но когда мне было 34 года, я поняла, что люблю его! Я будто увидела, что он лучший, что он мой ангел по жизни. К сожалению, в сознательной моей любви мы прожили всего два года. Инфаркт унёс моего мужа. Я рада, что успела сказать ему, как люблю его, как благодарна, что он разглядел в легкомысленной мне свою любовь.

Как-то в свадебно-курортном путешествии вошла моя обожаемая жёнушка в раж задавания глупых вопросов в постельных "перекурах" между ceксом: "Вот интересно, как ты думаешь, как долго наш с тобою брак продержится? "Подмывало, конечно, в очередной раз ответить: "Тем дольше, чем меньше будет подобных вопросиков". Но вместо этого ответил: "А вот сколько эта шляпа у нас продержится, столько вместе и проживём". Имел я тогда в виду валявшуюся на прикроватной тумбочке плетёную из американской соломки ковбойскую шляпу, уже изрядно потасканную нами в ещё досвадебных путешествиях.

Сказал, чтобы просто с глупостями отстала, и забыл. Да и шляпа та через какое-то время благополучно, как я думал, затерялась. Ан нет!

Спустя 15 лет при очередном переезде в просторное для выросшего семейства жильё обнаружил её среди других вещей. Пусть сплющенную, но тщательно запакованную в полиэтилен под вакуумом. За эти годы мы нажили и избавились от горы хлама, трижды переезжали, много чего забывая-оставляя на прежних квартирах. А простенькую ту шляпу супруга тайком от меня бережно хранит. Выходит, не хочет пока, чтобы брак наш распадался.

vit0s: Жена сетует, что я медленно глажу. Ну а что, гладильная доска у нас установлена в кладовке. Там же находятся и бутылки с разным алкоголем, которые она убрала туда с кухни чтобы я меньше пил..

Беру с собой туда колу со льдом (там же от утюга жарко становится) и глажу, глажу, глажу...

Так больно я больше в жизни не трахался.

Произошло это в конце восьмидесятых. На филфаке раздобыл я тогда ксерокопию Камасутры. Сидел днем в рюмочной и, закусывая, мусолил этот фривольный манускрипт. Вечером, проходя по улице Герцена, зашел в магазин "Свет", где к своему удивлению довольно легко снял зрелую пухленькую продавщицу.

Дома, выпивая, я развлекал ее рассказами о превратностях восточной любви. К ночи, как это принято, разделись и тут черт меня дернул взять ее на руки и отнести в ванную. Посадил я ее пухлой жопой на деревянную сетку для белья, а сам зажег свечи, принес магнитофон... и только сделал пару фрикций, как болты от тяжести расслабились и эта туша вместе с деревяшкой рухнула мне на ноги. За ней упал я, задев свечу, стоявшую на краю ванной. Добрая порция воска попала ей на соски и на ее богатое хозяйство. В падении я машинально схватился за штору, которая напоследок накрыла нас обоих вместе с металлической балкой.

Какое-то время мы молчали. Мне было больно. Ей тоже малоприятно.

Потом я услышал:

— Не мог мне нормально, по-русски вдуть, раджа [дол]баный!