границе.

Про сборный пункт писать не буду. Лучше, чем в культовом фильме "ДМБ" об этом не расскажешь, там и обоссавшиеся, и обблевавшиеся и, конечно, ветеран-генерал, который толкал речь, напутствуя зелёных юнцов, которые смотрели на него мутными пьяными взглядами.

Призывался я аккурат в День милиции, и четыре дня просидел на сборном пункте.

Потом были двое суток в поезде до самого Баку и ещё несколько часов до отряда. И уже в поезде стало понятно, кто кем будет во время службы.

Команда у нас была около пятидесяти человек, и направлялась она в Армению, в городок расположенный на Иранской границе, как нам объяснили покупатели — два бравых сержанта и прапор. Они смотрели на новое пополнение с явным неудовольствием, не вмешиваясь в процесс распития алкоголя.

Когда мы дружно завалились в плацкартный вагон, все быстренько расселись по своим местам с теми, с кем уже успели сдружиться за эти три-четыре дня. И только один паренёк, которого мы окрестили по фамилии Кузей, присел на край нижней полки в четырёхместном отсеке с покупателями, хотя свободные места в вагоне ещё были.

Он достал из рюкзака колбасу, консервы и прочую снедь и заискивающим голосом предложил:

— Товарищ прапорщик, товарищи сержанты, угощайтесь!

Наш товарищ Пашка мрачным голосом изрёк:

— Этот точно будет ссукой и стукачом!

Утром второго дня мы заметили, что он уже массирует плечи здоровенному сержанту в тельнике, посматривая на нас свысока.

— Может, дадим [ман]ды гниде?

— Паша, да и х[рен] с ним, просто мы теперь знаем, кто он такой.

Первая ночь в казарме, хочется спать и жрать, но нас строят сержанты и деды:

— Так, индейцы, ваша жизнь на ближайшие три месяца будет полным пи[c]ецом, но если вы всё-таки хотите нормально провести их, то у нас есть программа "Алло, мы ищем таланты!". Художники, музыканты и прочие самородки, выйти из строя!

Первым шагнул Кузя, а за ним человек десять тоже вышли из строя, и их повели в каптёрку на беседу.

Нас же ещё полчаса подрочили подъёмом и отбоем, после чего разрешили поспать.

Ещё на гражданке парень, который пришёл после армии в технарь, на практике в колхозе, рассказывая нам про армию, учил, что нельзя показывать таланты, чтобы деды в итоге не задолбали.

И он оказался прав, таланты вернулись часа в три, когда мы уже храпели вовсю.

Сержанты не обманули, это была действительно большая [п]опа.

Каждое утро кросс в гору до вышки и назад, но если кто-то падал и не добегал, то все возвращались за "раненым" и опять бежали в гору. И так могло повторяться раза три-четыре.

Через неделю раненых не было, потому что тащили к финишу всех, и [ман]дюлина ночью от своих годков лечила лучше любых таблеток.

И только Кузя не бегал, так как делал утренний массаж дедушкам, за что его возненавидели все.

Помимо кроссов ещё была муштра на плацу и политзанятия.

Кузя скрупулёзно конспектировал весь тот бред, который нёс замполит, хотя для нас это была единственная возможность подремать с открытыми глазами.

И, конечно, когда замполит предложил подумать о вступлении в партию, он был первым.

Желание от[метел]ить ссуку росло с каждым днём, а количество желающих росло в геометрической прогрессии. Но потом меня отправили в учебку, и его я увидел через семь месяцев, когда вернулся в отряд.

Сначала я даже не узнал в кругломордом ефрейторе Кузю, который курил недалеко от штаба.

Вечером годки рассказали, что его под крыло взяли замполит и особист, теперь он кандидат в члены КПСС и собирается через месяц в отпуск за хорошую службу.

— Шлём, все знают, что он стучит, но никто не хочет связываться.

— х[ер]ня, на дембель всё равно поедет с кем-то из наших, там ему [ман]ды и отгрузим!

Ещё примерно месяцев через десять я был отправлен за залёт строить систему и, к своему удивлению, обнаружил там Кузю.

Замполит, который был с нами, пояснил, что это указание замполита отряда и настойчивое желание особиста.

— Понятно, в каждом партизанском отряде должен быть предатель.

Замполит заржал и удалился в свою палатку.

Мы довольно быстро приспособились жить бок о бок рядом со стукачом и даже не замечали его, а просто на автомате замолкали, когда он подходил погреть уши.

На совете мы решили, что до дембеля будем сдувать с него пылинки, а в поезде дружно дадим [ман]ды и заберём его значки, фуражку и форму.

И ближе к дембелю он стал кожей чувствовать, что тучи над ним сгущаются. И когда наш летёха стал опрашивать, кто как едет на дембель, практически все сказали, что через Ереван, и только он сказал, что через Баку.

Ладно, от[метел]им на станции.

Тридцатого декабря мы погрузились в шишигу и к вечеру были в отряде.

На следующий день после обеда мы попёрлись в штаб за предписаниями, все в предвкушении дембеля.

Зам по тылу с позывным Лампа толкнул проникновенную речь, что хоть мы и сборище долбое[ж]ов и залётчиков, но работу выполнили на отлично. Потом вышел начальник контрразведки, который порекомендовал нам после армии не расслабляться, и как только наебёмся, идти и устраиваться на работу в КГБ, ментуру или, на худой конец, в пожарные.

Потом вышел наш замполит Гагик и раздал документы всем, кроме Кузи.

— Тащ старший лейтенант, а мои документы?

Летёха посмотрел на него, выдерживая мхатовскую паузу:

— Кузя, а ты пока ещё послужишь.

— Почему?

— Так ты ж у нас кандидат в члены КПСС?

— Да!

— Ну так жди, пока твой партбилет придёт, — с ехидной улыбкой сказал замполит.

— А когда же он придёт?

— Ну, может, в феврале? И вааще, ты должен быть горд, что вернёшься на гражданку с партбилетом в отличие от всех остальных.

После этого спича он нам подмигнул и пошёл в штаб.

Он побагровел как рак и стал грязно материться, обещая по приезду домой подтереть партбилетом свою [п]опу, попутно материл и замполита отряда, которого громко обозвал рыжим пе[тух]ом.

Затем он побрел в казарму под наше улюлюкание и гогот.

Когда он скрылся за углом, мы, не сговариваясь, пошли в штаб сначала к начальнику контрразведки, моему земляку, где со всеми подробностями пересказали всё то, что говорил Кузя, картинно сокрушаясь, что командование просмотрело в нём антисоветского элемента.

Потом зашли к особисту и, в конце, к замполиту отряда, которому рассказали, что его любимчик и протеже мало того, что грозился осквернить партбилет, но и обозвал его самого так, что и повторить стыдно.

— Как назвал-то?

— Ну, рыжим, как его... Ну, тем самым!

— А кому вы ещё это рассказали?

— Так начальнику контрразведки, особисту, вам и ещё пойдём начштаба доложим.

— Не надо никуда ходить, я этому пе[тух]у устрою!

Через три часа мы сели в поезд, а ещё через два часа в тоннеле, недалеко от Нахичевани, мы с бутылкой с[тыр]енного армянского коньяка, встретили новый 1988-й год.

Все были счастливы, что ехали домой, но и ещё душу грело, что тот, кто портил нам жизнь, был наказан.

Лет через десять я встретил его земляка из приморского городка, который призывался на полгода позже. Так вот он сказал, что на дембель Кузя ушёл в начале марта аккурат к женскому празднику, как и те остальные партийцы, кто всю службу рвал [п]опу, а потом терпеливо ждал свой заветный партбилет.

разболелся зуб. Реально разнесло всю физиономию, и ротный отправил его в медсанчасть.

Поскольку зуб оказался сложным, процедура его удаления растянулась, и курсант к вечерней поверке не поспел. Во время переклички дежурный по сборам выкрикивает фамилию несчастного Казючица, а командир взвода ему докладывает, что Казючиц с флюсом пошёл в медсанчасть.

Дежурный по сборам офицер (тот самый майор Кутузов) вскинулся и задаёт вопрос:

— А что это за курсант Флюс? Почему на занятия не ходит?

Ровно через полторы секунды ему докладывают, что курсант Флюс страшный разгильдяй, в армии отслужил, женат, дети И все эти сборы ему до лампочки. Нахмурив брови, майор Кутузов отдаёт распоряжение:

— Когда Флюс и Казючиц вернутся от фельдшера, обоих ко мне!

Примерно через час в расположении своего взвода появляется измученный Казючиц с красными глазами, которому пульпитный зуб удаляли в несколько приёмов. Итак, с курсантом Казючицем всё в порядке, имеется в наличии. Нужно срочно искать курсанта Флюса.

Сборы ФАУ МРТИ. Лето 1984

Сборы ФАУ МРТИ. Лето 1984. Отбываю наряд на кухне.

К счастью, рядом со студентами припарковались сборы " партизан". К ним- то и направилась студенческая делегация.

Собравшимся была описана сложившаяся ситуация и запрошен доброволец.

Разумеется, доброволец тут же нашёлся: сорокалетний мужик весьма потрёпанного и слабовыбритого вида. Его нарядили в лохмотья, которые одевали при отбывании нарядов на кухне и отправили вместе с курсантом Казючицем на рапорт к майору Кутузову.

Майор Кутузов оглядел исстрадавшегося Казючица, ознакомился со справкой, которую тому выдал военфельдшер, и оправил бедолагу домой. С "партизаном" же предстоял разговор особый.

— Итак, курсант Флюс, грозно вопросил майор, почему на занятия не ходите?

Развесистый партизан, дыша махоркой и бог весть каким перегаром, начал немедленно нести неимоверную чушь относительно семьи, детей, подработки, армии, сборов Своё повествование он завершил фразой типа "да еб@сь оно всё конём!".

Разумеется, спустить на тормозах такую ситуацию майор Кутузов не мог. Он предложил "партизану" написать объяснительную. Тот и написал. "Я, курсант Флюс, такой-то такойтович, не посещал занятия в период с по..." и далее, вплоть до "всё конём".

Именно с этой объяснительной майор Кутузов пошёл на следующий день на рапорт к командиру сборов с предложением отчислить курсанта Флюса из университета. Офицерский состав сборов был заранее подготовлен к представлению, поэтому ржать начали только после завершения доклада майора.

Говорят, что майора Кутузова ещё несколько лет за глаза все называли майором Флюсом

не все школы района, а только школы Зубчаниновки, Металлурга и Хлебозавода. Примерно было 10 школ. От нашей школы было примерно 30 парней, поэтому, полагаю, что всего было вызвано на сборы 300 человек. Первые 2 дня проходили в одной из зубчаниновских школ. Мы сдавали нормативы, нас чему-то учили. Нас там не кормили, но мы смогли утолить голод и жажду, покупая продукты в близлежащих магазинах.

На третий день нас вывезли на военный полигон на автобусах. Ехали примерно 2 часа. Там мы постреляли из автоматов. Особенно приметились матерящиеся офицеры. Такое ощущение, что они специально матерились, чтобы показать свою власть. На полигоне был металлический объект на рельсах. Мы стали его катать по рельсам, несмотря на требования военных прекратить. В общем, мы стали головной болью военных. Вишенкой на торте стало, когда мы заметили гильзы на земле и стали их собирать. Один из военных показал на то место, где этих гильз много, но допустит нас за блок блок сигарет. Мы стали собирать сигареты, но потом поняли, что сигареты нам и самим нужны, выбежали на стрельбище и внаглую стали забивать карманы гильзами.

Под конец мероприятия мы чувствовали сильный голод и жажду. Нам раздали сухие пайки и каждому по 1, 5-литровой бутылке лимонада. Насколько помню, лимонад притуплял жажду не надолго, поэтому каждый довольно быстро выпил все 1, 5 литра лимонада. Примерно через час нас посадили в автобусы и повезли обратно в город. Ещё примерно через час нас всех приспичило в туалет. На просьбы остановить автобусы, чтобы мы поссали на дороге, мы получали отказ. Ссать хотелось настолько сильно, что готовились это сделать в автобусе, но за нами пристально наблюдали педагоги.

Когда автобусы приехали к конечной точке — это была трамвайная остановка "Юные пионеры", мы все выбежали и стали искать любые объекты, где можно было нормально отлить. Стены близлежащих домов были как будто облеплены ссущими школьниками. Помню, как уже еду в трамвае, а по пути на протяжении половины квартала стены домов со специфическими мокрыми пятнами