сделал он это не в небе, а на земле. Имя этому летчику Василий Леонтьевич Дегтярев...

В 1939-м году Василий окончил военное летное училище. После учебы ему предложили остаться служить пилотом-инструктором, подготавливая кадры.

Именно по этой же причине в действующую армию с началом Великой Отечественной войны Василий Дегтярев и не попал — очень уж нужны в тылу были инструкторы.

Когда началась война, его долго не отпускали, но в конечном итоге отправили на фронт, где он и оказался в июне 42-го года. Всего 19 дней воевал этот человек, но как воевал...

Василий Леонтьевич воевал в должности командира звена штурмовиков Ил-2. До своего последнего рокового вылета он успел уничтожить 19 артиллерийских батарей, 5 танков, 2 вагона, а также 2 самолета противника.

Тот самый роковой вылет произошел 9 июля 42-го года на Брянщине. В бою летчик получил тяжелое ранение, а его самолет оказался сильно поврежден.

Долететь до аэродрома не представлялось возможным, и потому Дегтярев усадил машину на первой попавшей пригодной для этого местности — на полянке неподалеку от места боя. К сожалению, как раз рядом с этим полем тренировались молодые новобранцы Вермахта.

Увидев, что советский самолет сел, все эти молодые, глупые и уверенные в себе юнцы прямо так, без оружия, громко улюлюкая, бросились к штурмовику, в надежде взять пилота живым и отличиться.

В их голове даже не укладывалось, что русский летчик будет сопротивляться, ведь по полю на него бежало несколько сотен человек.

А Дегтярев взял и открыл огонь. Причем в тот самый момент, когда немцы находились достаточно близко. Бил он из всего вооружения своего Ила, благо самолет был развернут к бежавшим немцам вооружением. Уже позже удалось установить, что в тот день Дегтярев положил 179 немецких солдат.

Немцы бросились врассыпную, а потом и обратно в свое расположение. Пользуясь этой заминкой, Дегтярев выскочил из машины и попытался уйти в сторону реки Десна.

Однако сказывалось ранение. Немцами была организованна погоня. Отстреливаясь из табельного оружия, летчик уйти не смог. Последний патрон он приберег для себя.

За этот подвиг 11 ноября 1990 года Василию Дегтяреву было присвоено звание Герой Советского Союза. Посмертно...

НЕ ПОЛОЖЕНО!

Статью эту, кстати, никто переписывать и не собирается. Зачем, если её прекрасно обходят, даже не приближаясь? Висит себе, есть не просит. Причина другая, и она куда смешнее.

А давайте пофантазируем. Чисто теоретически. Представьте, что где-то наверху психанули и решили: хватит, надо оформить. Собрались. Председатель комиссии, два референта с папками, а в углу пристроился старенький помощник — из тех, кто пережил четырёх начальников и помнит, где в этом здании раньше была столовая.

Первый референт, молодой и старательный, кладёт папку:

— Вариант первый. Как нам самим было бы удобно. Читаю: "Существует Начальство, которое право всегда и во всём. Существуют остальные, чья обязанность — работать, терпеть и вовремя кивать".

Председатель читает. Медленно. Дважды.

— Складно. Очень близко к сердцу. А теперь закрой глаза и представь, как это зачитывают в программе "Время". Диктор. Голосом. Под музыку.

Референт закрыл глаза. Представил. Открыл. Побледнел.

И тут же всё понял. Раньше ведь как было: скажет кто-нибудь из чиновников, что государство ничего никому не должно, — скандал, отставка, через неделю забыли. Ляпнет другой что-нибудь про цены, которые всегда одинаковые, — мем, шутки, отставка, забыли. Частный эксцесс. Отдельно взятый человек не с той ноги встал.

А тут — подпись и печать. Уже не оговорка, а бланк. И в тот же вечер выясняется, что все эти слова, за которые людей увольняли, вообще-то и были государственной позицией. Просто раньше без бумажки, а теперь с бумажкой. Терпеть молча — это одно. Терпеть молча по закону, с росписью в получении, — совсем другое. Поднимется такая волна, что кресла зашатает по всему зданию, и удержат ли руль на таком заносе — вопрос, знаете ли, открытый.

Папку задвинули подальше.

Второй референт, опытный, выкладывает свою — с золотым тиснением:

— Вариант второй. Возвышенный. Великая цель, общая судьба, светлое завтра.

Все выдохнули. Красота же! Билборды обвесить, в школах петь, на въезде в город растяжку.

И тут в углу кашлянул старенький помощник.

— Простите великодушно. А сверять кто будет?

— В каком смысле "сверять"?

— Ну вот примем мы во вторник закон. И гражданин Пупкин из Саратова достанет вашу бумажку с золотым тиснением и спросит: в каком, простите, параграфе написано, что вот этот пункт четвёртый приближает нас к великой цели? Не вообще, а конкретно пункт четвёртый.

Тишина.

— Так он и раньше мог спросить, — неуверенно говорит второй референт.

— Раньше — мог. Только в ответ ему было: а с чем ты сверяешь, мил человек? Со своими кухонными фантазиями? А теперь он сверяет с нашей же подписью. И крыть нам будет нечем — не потому, что совесть проснётся, а потому что натянуть сову великодержавного пафоса на глобус нашего же законотворчества физически невозможно. Они перпендикулярны. Либо выполняй, либо объясняй в прямом эфире, почему не выполняешь то, что сам написал.

Председатель барабанит пальцами.

— Хорошо. А если совсем мягко? Убрать пафос, оставить простое. Чтобы людям было хорошо. Социальное государство, забота о человеке. Такое ведь никого не обязывает?

Помощник вздохнул так, как вздыхают только те, кто сидит в углу тридцать лет.

— Иван Иваныч. Это самое опасное из трёх.

— Да чем же?!

— Тем, что великую цель ещё поди измерь. А "чтобы людям было хорошо" измеряется в понедельник утром одной строчкой в квитанции. Пенсия, тариф, очередь к врачу, цена на яйца. И никакой Пупкин вам больше не нужен — у каждого дома лежит своя бумажка с цифрами, и эта цифра сверяется с нашей доктриной сама, без нашего участия. Мы, получается, своей же рукой выдадим всей стране по линейке. И каждый месяц будем проходить замер.

Долгая пауза.

— То есть, — медленно говорит председатель, — скажем как хотелось бы — тряхнёт так, что держись. Скажем красиво — придут с нашей же бумагой. Скажем по-доброму — придут с квитанцией.

— Именно.

— А если ничего не писать?

Помощник улыбнулся. Он ждал этого вопроса тридцать лет.

— Вот это единственный рабочий вариант. Нет бумажки — нет и линейки. Сверять не с чем, спросить не с чего, обещаний ноль. Зато говорить можно всё что угодно и сколько угодно — слова к делу не подошьёшь.

Все папки уехали в сейф. Комиссию распустили с благодарностью и премией.

А помощник, между прочим, схитрил. Не договорил.

Линейку-то они отобрали — но только у себя. Сейф свой, замок свой, что хотим туда и кладём, пусть там лежит и пылится. Вот только наши кухни в этот сейф не помещаются. И нас как-то забыли спросить, будем ли мы сверять вообще хоть что-нибудь.

А мы будем. Своей линейкой, самодельной, зато выдаётся бесплатно и без заявления в трёх экземплярах. Что считается по-человечески, а что не считается. Кому подать руку, кому не подавать. Как со стариками, как с детьми, как с тем, кто рядом живёт. Никакого тиснения, зато и отменить некому: постановление можно завернуть за пять минут, а привычку целого двора — попробуйте, я посмотрю.

И тут у них случается главная неприятность. Они-то думали, что, не написав идеологию, оставили место пустым. А место пустым не бывает. Его просто занимает кто-то другой, и хорошо ещё, если это мы.

Так что, когда спросят, кто разрешил, — отвечайте честно.

— А мы, товарищ сержант, разрешения не спрашивали.

П. С. Огурец, кстати, мы себе всё-таки взяли. Свой, с грядки. Оказалось, вкуснее.

я правильно хоть и грешно.

Зато вспомнилась история в тему про мальчиков у которых к двадцати годам организм стабилизировался и начал работать мозг, но в двадцать лет мозг еще не работает.

Я заметил эту шумную компашку из трех веселых двадцатилетних раз[гиль]дяев еще в Ласточке, когда мы ехали в Адлер из Поляны.

Мне пришлось уехать по работе на один день раньше остальной компании.

Шумные, веселые до такой степени, что хотелось взять за воротник и дать пенделя.

За пол часа пути я узнал что они из Москвы, приехали отметить днюху одного из них и что они так же сняли квартиру в Сочи, куда ездили тусить по ночам после катания.

Меня удивила эта нелогичная логистика, так как дам много было и в Поляне, но из разговора я понял что они в деньгах особо нужды не испытывают.

На вокзале в Адлере я вздохнул спокойно надеясь отдохнуть от шума и их молодежного сленга.

Каково же было мое удивление, когда я оказался с ними в одном купе скорого поезда Адлер — Москва.

У ребят было недовольное выражения лица, так как молодая девушка с бордом зашла в соседнее купе а не к ним.

С момента отправления поезда рот у них не закрывался, началось обсуждение со всеми подробностями их похождений в Сочи.

— А как я эту овцу зацепил...

— Не, ну эта лучшая, но сосет так себе...

— А у этой прикинь, [ман]да не полностью выбрита...

Все это сопровождалось просмотрами профилей, общением в чате под гогот друзей и ребята стебались от души над своими пассиями, которые выглядели совершенно одинаковыми, с накачанными губками и однотипными фото.

Когда поезд прибыл в Туапсе я знал все про ночной отдых в Сочи и примерный прайс.

Потом было подведение итогов спора.

Лидером оказался паренек по имени Владик, который сумел снять четырех дам и затащить их в постель, на втором месте был Сергей у которого были три победы, саше же с двумя победами пришлось выпить весь неиспользованный запас Мирамистина под гогот друзей.

Поезд тронулся, на столе появилась бутылка вискаря, парни заметили наконец что в купе еще кто то есть.

Предложили вискарь, завязалась беседа, ребята как то снисходительно и с жалостью смотрели на взрослого дядю, который с завистью как им казалось, слушал истории об их похождениях.

Потом самый разговорчивый победитель спора решил задать вопрос.

— Дядя а как вы отдохнули?

— Очень хорошо.

— А как с женщинами успех имели?

— Все отлично!

— И скольких сняли?

— Одну, и с нею три дня тусил.

— И фото есть?

Я молча открыл галерею и показал фото в холле Марриот отеля, за кальяном и еще несколько фото.

На выражение их лиц можно было любоваться вечно, до них дошло, что те с кем они общались не идут не в какое сравнение с тридцатипятилетней красоткой, да и мой походный вид с рюкзачком никак не вязался с образом проживающего в дорогом отеле.)

Я проживал не в Марриоте а в апартаментах по соседству с друзьями, а там жил товарищ который приехал на три дня поиграть в казино, и попросил меня составить компанию на завтрак где я и познакомился с этой дамой.

Девушка была одна и прилетела на выходные поиграть в казино в покер.

Но так как и таким девушкам бывает скучно и нужна компания, отдых получился сногсшибательным.

После этого напряжение исчезло общение стало почти дружеским.

Они стали спорить куда им лететь и в какое место, чтобы можно было позагорать и оттянуться с девушками.

Выбор был между Таем и Доминиканой, они решили спросить мое мнение.

— Ну в Тае можно и мужика по ошибке трахнуть, а в Доминикане криминал и опасно, (2019 год) езжайте на Кубу.

— Там же грязь, разруха и телки страшные.

Я молча достал айфон и зашел в галерею.

Они с удивлением рассматривали молодых красоток, которые были на фото рядом со мной, а я наслаждался произведенным эффектом.

В конце я включил видео где возле бассейна рядом со мной отдыхают шесть красоток которые меня обнимают по очереди и поднимают тосты за Гранд Эрмано Хулио!

— А кто такой Хулио?

— Это мой псевдоним на Кубе.

— А какая из них ваша?

— Все!

Я вышел в туалет а когда вернулся, то понял что они уже определились.

— Расскажите нам про Кубу пожалуйста, и если есть контакты поделитесь.

Беседа затянулась до Краснодара, парни уже мысленно мчались на арендованной машине в славный город Саньтяго-де-Куба.

Когда я вышел на перрон и пошел на выход, я вдруг услышал крик — Хулио! Хулио! Вы пакет забыли!

Запыхавшийся парнишка вручил забытый мною пакет с чурчхелой и горным чаем, который я забыл в купе.

Пассажиры на перроне с интересом рассматривали Хулио. )

Всем хорошего дня.

03.09.2026 г. Третье сентября.......