наше с кисточкой.

Очень просили вести себя прилично. Ну по возможности.

Пришел. А там. Бохема. И запах измены такой, что хоть за Маузер хватайся, кожаном скрыпя и в потолок пали, вопя "Слово и Дело! "

Собаке башку тоже оторвать тянуло для исторической достоверности. Метлы, правда, там не найти. Богема же Повезло песику.

А хозяйка то тоже во мне классового врага учуяла. И пырится на меня подслеповато и подозрительно. Как Ленин на буржуазию.

А у меня лук то противоречивый. С одной стороны пархат. Потому вроде оппозиционер. Хоть чаем его пои под ностальжи за нашу и вашу свободу. Но здоровый. Для жида прям переросток какой то, сантиметров 20 лишних в холке. И морда ватная такая что крысиного яду ему, гаду, в чай рука просит.

Шорты цвета вероятного противника, то есть наш! Буржуинский! Но панама афганская... оккупационная! [м]лядь, да там звезда! Ату его!

А тут мне ещё и позвонили.

А у меня рингтон "Прощание Славянки" стоит. Ну тут то ей про меня все все ясно и стало.

Под литавры.

Никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

Стояли мы, как Клинт Иствуд и небритый мексиканец. Глазами друг дружку сверлили. Перестрелку в корале можно было б снимать.

Музон Морриконе, пиф паф и вы покойники...

В общем, хорошо познакомились, душевно.

Попрощались знаково.

Слава России, грю, бабушка!

— Героям Слава, -отвечает.

Выходил спиной вперёд. На всякий случай. Жалел, что лимонку с собой не прихватил.

Старой паскуде к чаю закатил бы гостинец.

Укрепили родственные связи, так сказать. Умею я так просьбы выполнять, что б больше не просили.

всей семьи) очень непростое решение, фактически круто меняет свою, возможно нелёгкую, но устоявшуюся жизнь. Никто не хочет менять жизнь на худшую. Все хотят, естественно, на лучшую. Соответственно, ожидания уезжающих зашкаливают, оптимизьм бурлит.

2. Уехав, человек как-то устраивается на новом месте. Получает образование, работу. Со своими, уже очень непохожими на те, что оставил в прошлой стране пребывания, плюсами и минусами, которые есть почти везде. Сесть и здраво рассудить, где было плюсов больше, ему не даёт психология — она продолжает работать, внушая ему мысль — "я уехал, я принял очень важное жизненное решение, поэтому это решение не может быть неправильным, значит мне лучше здесь, чем там! " или "ну плюсов то в моем нынешнем положении по-любому больше! "

3. С годами всё это ещё больше усугубляется — человек сам для себя начинает искать любые подтверждения этой мысли. Читать новости из страны, из которой уехал, обсуждать их. Игнорировать хорошие новости ("враньё, не может там ничего быть хорошего, ведь я не мог ошибиться, уехав оттуда! ") и радуясь плохим ("вот! вовремя я свалил из этого ада! ")

Так что нет никаких "тут хорошо, а там плохо", есть обычная человеческая психология, которая работает как часы.

Да, есть единицы, которые сталкиваются с обманутыми ожиданиями настолько, что признают, что решение уехать было неправильным. Если даже те, кто возвращается. Но круто менять свою жизнь второй раз — тяжелее вдвойне.

Я нисколько не осуждаю тех, кто уехал, среди моих знакомых тоже такие есть. Им хорошо — ну и славненько, я искренне рад за них. Даже если они просто утешают себя мыслью о том, что там плюсов больше, раз эта мысль помогает им хорошо себя чувствовать и легко двигаться по жизни — молодцы! Значит, им действительно легче и лучше живётся там, с психологической точки зрения, которая "подтягивает" в их жизни и физические факторы.

Но я осуждаю тех, кто пытается "раскрыть глаза" остальным. Ребята, вы серьёзно? Если вы устроили свою жизнь (допустим), по-настоящему устроили, то какое вам вообще дело до тех, кто там остался? Душа болит за родных? Ну так решите для себя уже, что важнее, родные или лучшая жизнь. Или примите как данность то, что родные хотят жить не там и не так, как вы.

государство вернёт тебе двадцать процентов, остальные восемьдесят ты всё равно потерял. Какая-то благотворительность для людей, плохо знакомых с арифметикой.

А потом до меня дошло, что я просто неправильно представлял себе благотворительность. Попробую объяснить на сильно упрощённом примере. Все персонажи вымышлены, расчёты условные, в реальности не повторять. Особенно без хорошего адвоката.

Допустим, вы примерно знаете, что в этом году заработаете восемь миллионов рублей. Человек вы предусмотрительный, поэтому заранее планируете расходы, налоги и, разумеется, благотворительность. Добрые дела лучше делать по графику, чтобы потом не пришлось спасать человечество в авральном режиме.

Есть у вас знакомая художница. Очень близкая знакомая. Настолько близкая, что о её творческих успехах вы узнаёте раньше, чем она успевает выложить их в интернет. При этом юридически вы совершенно посторонние люди, что в данной истории особенно прекрасно.

Вы заказываете у неё картину за два миллиона рублей. Художница оформлена как самозанятая, всё официально, договор, чеки, никаких сердечек в назначении платежа. Картина стоит два миллиона, но художница человек творческий, а вы человек практичный, поэтому договариваетесь о рассрочке на двенадцать месяцев. Искусство искусством, а кушать хочется регулярно.

Картина называется "Собаки играют в покер". На ней семь собак, колода карт и кот, который уже оформил казино на себя. Почему картина стоит два миллиона, художница объяснить не может, потому что настоящее искусство бесценно. А два миллиона, согласитесь, сумма вполне конкретная. К тому же торговаться с художницей было бы некрасиво. Вы ведь не чужие люди. Хотя юридически, как мы уже выяснили, именно чужие.

К концу года вы полностью рассчитываетесь, забираете шедевр и торжественно дарите его приюту для бездомных собак, которым занимается зарегистрированная благотворительная организация.

Директор приюта смотрит на картину, потом на вас, потом на собак и осторожно спрашивает:

— А зачем она нам?

— Это благотворительность!

— Нам бы корм, лекарства, вольеры починить...

— Вы не понимаете. Эта картина стоит два миллиона рублей!

— А собаки её есть будут?

— Если примете картину, я ещё десять тысяч рублей на корм добавлю.

Директор соглашается. Собаки тоже не возражают, хотя их мнение по поводу современного искусства никто не спрашивал.

А теперь занимательная бухгалтерия. В нашей условной модели вы оформляете благотворительный вычет на два миллиона и экономите 360 тысяч рублей налога. Художница платит 80 тысяч как самозанятая, приют получает дорогостоящее произведение искусства и десять тысяч на корм. Государство поддерживает благотворительность, вы поддерживаете искусство, художница получает стабильный доход. Даже собакам что-то перепало.

Причём обратите внимание, насколько всё цивилизованно. Никаких мутных переводов, никаких непонятных расходов. Договор, чеки, благотворительный акт. Даже если кто-нибудь заинтересуется, почему вы ежемесячно перечисляете деньги одной и той же девушке, ответ предельно скучный: приобретение произведения искусства с рассрочкой платежа. Приятно, когда у человека культурные потребности так хорошо документированы.

Правда, директор приюта потом попытался продать картину хотя бы за сто тысяч, чтобы купить корм. Единственный покупатель предложил три тысячи вместе с рамой. Художница, узнав об этом, объяснила, что рынок современного искусства ещё не созрел для её работ. Благотворитель согласился и посоветовал директору немного подождать. Искусство со временем только дорожает. Особенно если его никто не покупает.

На следующий год художница написала ещё одну картину. Теперь уже "Кошки за рулём". Её подарили другому приюту, потому что первый директор, услышав о новой благотворительной акции, почему-то перестал брать трубку. Второй приют оказался сговорчивее, особенно после обещания десяти тысяч рублей на корм.

С тех пор каждый год художница пишет новую картину, а благотворитель выбирает новый приют. География расширяется, творческий талант развивается, отчётность безупречная. Художница уже подумывает о персональной выставке, а благотворитель всерьёз рассматривает возможность увеличить финансирование культуры. Правда, для этого придётся сначала немного больше зарабатывать.

За несколько лет благодаря их совместным усилиям собаки в разных городах страны уже познакомились с импрессионизмом, кубизмом и постмодернизмом.

Но по-прежнему предпочитают говядину.

колонку в журнале.

Вчера я вышел купить лосося. Это, кстати, единственная стабильная еврейская традиция, пережившая Вавилон, Рим и мои отношения с женщинами.

Я шёл по Бруклину и думал о смерти. Не потому, что я философ. Просто мне за девяносто, хотя я планировал максимум до семидесяти.

И вдруг — толпа у синагоги.

Я сначала решил, что выступает известный психоаналитик. В Нью-Йорке люди готовы стоять часами, чтобы услышать, почему во всём виновата их мать. Хотя евреи и так об этом знают.

Но нет. Они кричали про "интифаду". И знаете, что меня потрясло? У этих людей столько энергии. Где они её берут? Я после двух лестничных пролётов уже хочу завещание писать. А эти готовы революцию делать, не выпив даже нормального кофе.

Один парень кричал про "деколонизацию". Боже мой. Когда я рос, слово "колонизация" означало, что тётя Фрида заняла диван в нашей квартире на три месяца и отказывалась уезжать. А теперь это сионистский заговор.

Вообще современный антисемитизм стал слишком интеллектуальным. Раньше нас просто ненавидели. Очень прямолинейно. Теперь нет.

Теперь человек в шарфе, который выглядит так, будто пишет стихи про собственную бороду, объясняет вам через Хайдеггера и Ницше, почему существование евреев — это форма агрессии и угроза человечеству.

Я стоял и думал: Господи, раньше нас хотя бы били люди без высшего образования, а теперь погромщики с дипломами Колумбийского университета.

Потом девушка рядом сказала: "Мы против сионизма, а не против евреев". Это как если бы моя бывшая жена сказала: "Я не против тебя. Я просто против всего, что ты говоришь, делаешь, чувствуешь и особенно твоего ceкса со мной". Смысл тот же.

А потом кто-то крикнул: "Сионисты — нацисты! "И я почувствовал, как моя бабушка перевернулась в могиле с такой скоростью, что могла бы обеспечить электричеством часть Квинса.

Моя бабушка, между прочим, пережила настоящих нацистов. Она пряталась в подвале в Польше с человеком, который кашлял так страшно, что немцы могли найти их по одному только бронхиту. И теперь какой-то мальчик из хорошего колледжа, у которого самая большая травма в жизни — холодный кофе в Starbucks, рассказывает мне про фашизм.

Я дожил до удивительных времён. Сейчас вообще все говорят, как люди, случайно проглотившие университетскую библиотеку. Никто больше не говорит: "Простите, я идиот". Нет. Теперь говорят: "Я деконструирую доминирующий нарратив".

Послушайте, я вырос среди евреев. Мы не деконструируем нарративы. Мы создаём нарративы. Я пришёл домой, включил телевизор — потому что если у вас тревожность, телевизор кажется отличной идеей. Это как лечить алкоголизм мартини со льдом. Нет абстинентного синдрома и голова не болит.

Там Роджер Уотерс снова объяснял мир. Меня всегда настораживают рок-музыканты, которые стареют и внезапно начинают говорить, как параноики, когда видят чёрную кошку.

Потом появился Канье Уэст. Знаете, в моём детстве сумасшедшие хотя бы выглядели сумасшедшими. Волосы дыбом, плащ, голуби, разговоры с мусорными баками. А этот парень надел чёрную маску и сказал, что любит Гитлера.

И тут я понял: человечество прошло длинный путь от "никогда снова" до "давайте обсудим нюансы".

А политики? Политики говорят: "Ситуация сложная". Нет. "Сложная" — это когда вам нужно объяснить аидише маме, почему в сорок лет вы всё ещё не женаты. А когда толпа орёт у синагоги — это не сложность. Это римейк. Причём плохой. Без оригинального сценария, но с большим бюджетом на соцсети.

И вот что меня действительно пугает. Не радикалы. К радикалам я привык. Я жил в Нью-Йорке в семидесятых. Тогда радикалом считался человек, который не доверял воде из-под крана и мыл фрукты с мылом.

Меня пугает то, как быстро нормальные люди начинают делать вид, что ничего особенного не происходит. Человек вообще невероятно адаптивен. Даже когда еврейскую девушку хватают за волосы, а мальчика с пейсами ослепляют стробоскопом.

Мы можем привыкнуть ко всему. К войне. К ненависти. К тому, что кофе стоит девять долларов. К последнему, кстати, очень трудно привыкнуть.

Ночью я лежал в кровати и думал: может быть, человечеству просто нельзя давать свободное время. Потому что стоит людям немного заскучать — и они начинают спасать мир, убивать друг друга или запускать подкасты о пользе войны для оздоровления общества.

И всё же… Если завтра кто-то снова придёт к синагоге с криками про смерть сионистам — я выйду. Не потому, что я храбрый. Я человек, который однажды потерял сознание во время анализа крови. Но потому что евреи слишком много раз надеялись, что безумие пройдёт само.

Оно никогда не проходит само. Оно просто надевает костюм, поступает в университет и заводит аккаунт в TikToke.

Впрочем… сначала я всё-таки съем своего лосося. А уж потом пойду, не хочется умирать на голодный желудок. Моя еврейская мама такого бы не одобрила”.

Вуди Аллен, 90 лет, из переписки с корреспондентом, опубликованной Т. Менакер) via Asya Pekurovskaya and Natalia Rubinstein