Сантехник-интеллигент Петрович опять отжёг. Все началось с невинной фразы коллеги про забугорное житье.

— Вот ведь, все в этой Германии работает как часовой механизм!

Петрович зловеще усмехнулся.

— Санёк, ты в институтах не кончал, а посему даже не представляешь, что такое механизм...

— И что же?

— Механизм — это система с одной степенью свободы.

— Не понял..

— Ну движок в твоих жигулях — механизм, потому как только коленвал крутить и может. Дверь тоже механизм, кроме как вокруг петель крутиться ничего не может. А вот кардан — не механизм, если отдельно. Его болтает как угодно. Но в подшипники его вставил — уже механизм, ничего кроме как крутиться не сможет... Тележка в супермаркете — нихрена не механизм. Пнёшь ее — и непонатно куда покатит, а вагон на рельсах — механизм...

— Ну примерно понял, а к чему это ты?

— Мож в Германии и механизм, не уверен. Но если так, то степень свободы одна. Если пришел на работу - то ничего кроме работы не делаешь, если отработал — бабки получишь, если бабки получил — кредит оплатишь. А у тебя, Санек, нихрена не механизм. И на работу можешь не выйти. А на рабочем месте можешь или работать, или [зв]издить, как сейчас. И зарплату можешь за работу не получить, а за [ман]деж получить. И на кредит можешь болт положить. Так что Саня, у тебя здесь свобода, а не механизм... Цени, блин.

Стою на пешеходном переходе рядом с Белорусским вокзалом. Улица Лесная, кажется. Свет — красный. Машины поворачивают с Тверской хоть и узким, но все же потоком. Пройти невозможно — жить хочется.

Напротив меня, на середине дороги (островок безопасности) стоит бабуля-божий одуванчик. Стоит с самым скорбным видом, ждет разрешающего сигнала. Зеленый все не зажигается.

Постовой милиционер стоит метpaх в пятнадцати и спокойненько попивает кофий из пластикового стаканчика.

Зеленый все не зажигается. Лицо у бабули становится все более скорбным. Наконец, бабуля не выдерживает, засовывает руку в карман кургузейки, вытаскивает оттуда свисток... Оглушительно свистит и потом еще кричит "Ну хватит, поездили! Всем стоять. Теперь мы пойдем! "

Машины останавливаются все.

Народ, сгибаясь по пополам от хохота, ползет через дорогу. Постовой спокойно допивает кофий.

Еду в Москве, в метро. Сел. Достал маленький ноутбук, печатаю. Надо мной стоит парень. Обычный такой, полноватый. По виду – офисный планктон. Посмотрел на меня. Спрашивает: — Слушай, а как сейчас в Эйлате? Не очень жарко? Вот, собираюсь съездить… Я посмотрел на него. Говорю удивлённо: — Мы знакомы?

— Нет.

— А как ты понял, что я из Израиля?

— Дедукция и наблюдательность, — серьёзно так говорит.

— Рубашка у тебя наружу. У нас так только хипари носят. Но ты не хипарь. Смуглый, бородатый, но не кавказец. Расслабленный. По виду, скорее всего, еврей. Но не местный. И вообще не российский. Короче: или американец или израильтянин. Но вариант с американцем я сразу отмёл.

— Почему? — спрашиваю простодушно.

— Может быть…- задумался, — может быть, потому что у тебя на клавиатуре иврит наклеен. (с) Henrich Nebolsin

Читал как-то здесь историю о том, что мол старое поколение более выносливое, самостоятельное и т. д. чем современная молодежь. Может это и так, но будучи сам еще молодым расскажу сейчас историю в защиту молодежи. Записано с чужих слов.

Жил в одной деревне жутко суровый дед, причем суровый настолько, что однажды, когда застал своего взрослого,

Есть на русской свадьбе бессмысленный, беспощадный и бесчеловечный обычай — выкуп невесты. Бессмысленный, потому что, невесту все равно отдадут. Беспощадный, потому что жених и "свидетель" (если угодно "шафер") должны пройти "последнюю милю", поучаствовав во всех конкурсах, которые подготовили подруги невесты от ворот и