Я с детства знала, что мою старшую сестру (разница год) родители любят меньше, чем меня. Мне дарили дорогие подарки, сестре — намного скромнее. Мне разрешили пойти в художку, а сестре в музыкалку — нет, хотя деньги вроде бы были. Не помню, чем они аргументировали тогда свой отказ, но как-то странно разрешать одному и запрещать другому. В художку я проходила пару месяцев, а потом мне стало стыдно, потому что сестра смотрела на мои покупки кистей и красок с дикой завистью, хотя и не говорила ничего. В целом ко мне отношение родителей всегда было лучше, добрее, душевнее. К сестре же относились как к досадному недоразумению.

Вишенкой на торте стала недавняя покупка квартиры в подарок мне. Прикидываясь дурочкой, попросила папу оформить квартиру на меня, "вдруг что". Сейчас ищу покупателей, буду продавать этот подарочек, половину суммы отдам своей сестре, своей подруге, самому близкому для меня человеку, который всегда любил, поддерживал и оберегал меня, и даже когда мне эту квартиру подарили, искренне радовался и поздравлял, хотя сама она снимает убитую прокуренную комнату у бабушки. Возможно, меня вдобавок сжирает и чувство вины за эту выборочную любовь, но в любом случае поделить эту квартиру пополам — правильно.

Моей матери было 9 лет.

Сельская местность, тяжелое детство, никаких сладостей, отсутствие развлечений и прочие атрибуты послевоенной разрухи.

Дети развлекали друг друга как могли.

Особо любимым занятием детей поселка стал массовый поход на богзнает как уцелевшее дореволюционное здание недействующего завода. Дети брали щебень

Во время гендерных баталий феминистки часто жалуются на то, что женщин дискриминируют при приёме на работу и оценивают не по знаниям и умениям, а по размеру груди. К нашему мужскому стыду необходимо признать, что такое действительно бывает, один случай я видел собственными глазами.

Работая в некоей компании из трёх букв, я лениво просматривал рассылку "Знакомьтесь, наше пополнение" и обратил внимание на неожиданную закономерность. Если среди давно работающих женщин попадались самые разнообразные, в более-менее естественных пропорциях, то все вновь принимаемые шли как под копирку. Глядя на новичков, можно было отключить показ фотографий, и, ориентируясь только на женское имя в анкете, безошибочно сказать: у неё либо возраст больше пятидесяти, либо вес больше ста. Месяц за месяцем, без каких-либо исключений.

Причина этой особенности стала для меня очевидной, когда я узнал не афишируемый факт: новая HR-директор спустя год после назначения стала женой генерального.

Еду в Москве, в метро. Сел. Достал маленький ноутбук, печатаю. Надо мной стоит парень. Обычный такой, полноватый. По виду – офисный планктон. Посмотрел на меня. Спрашивает: — Слушай, а как сейчас в Эйлате? Не очень жарко? Вот, собираюсь съездить… Я посмотрел на него. Говорю удивлённо: — Мы знакомы?

— Нет.

— А как ты понял, что я из Израиля?

— Дедукция и наблюдательность, — серьёзно так говорит.

— Рубашка у тебя наружу. У нас так только хипари носят. Но ты не хипарь. Смуглый, бородатый, но не кавказец. Расслабленный. По виду, скорее всего, еврей. Но не местный. И вообще не российский. Короче: или американец или израильтянин. Но вариант с американцем я сразу отмёл.

— Почему? — спрашиваю простодушно.

— Может быть…- задумался, — может быть, потому что у тебя на клавиатуре иврит наклеен. (с) Henrich Nebolsin

В нашем кабинете сидят три женщины разного, но вполне фертильного, возраста и молоденький мальчик-практикант. Жарко, кондиционера нет, на окнах решётки с внутренней стороны, так что приоткрыть створку удается сантиметров на 10-15. В разгар рабочего дня в эту щель запрыгивает какая-то укуренная трясогузка и начинает в панике носиться по кабинету, сея переполох среди женской части коллектива и непонимание среди мужской. Руками она, естественно, не ловится, обратно в оконную щель ускользнуть не догадывается, и что с ней делать — неясно. Наконец, мальчик вспоминает "Доживем до понедельника", срывает с себя рубашку и накидывает на пернатое безобразие. Женщины тут же начинают собираться вокруг него, обуреваемые любопытством. Открывается дверь, входит начальник-мужчина, и его взору предстаёт полуголый мальчик, окружённый тремя сотрудницами с горящими глазами и жадно тянущимися вперёд руками. Повисает МХАТовская пауза, после чего начальник произносит:

— Не можете до вечера дотерпеть — так хоть запирайтесь, что ли!

И уходит, хлопнув дверью.

Как нам всем теперь коллегам в глаза смотреть — непонятно.