— Ну что, засранцы, соскучились по соседям? А я вот тут он! Здрасте всем присутствующим.

С такими добрыми словами к нам в палату вошёл крепенький такой мужик – невысокий, но ладный, лет хорошо за пятьдесят. Следом за ним- прапорщик внутренних войск.

В палате восемь коек, пять заняты, три свободны. Инфекционная больница — по Питерски — Боткинские бараки. Восемьдесят шестой год, сентябрь.

— Петрович, хорош глумиться, койку выбрал? — это прапор пробасил.

— Да на такой шконке до конца жизни проваляться можно – это не у вас, [м]ля, в крытке, смотри, как мяконько…

— Ты знай, особо тут не выступай, а то обратно – голубем сизым прилетишь.

— Мне с УДО соскальзывать интереса нет, я уж тут полечусь.

Так у нас появился новый сосед- Петрович, уголовник со стажем. Весёлый такой, всё прибаутками сыпал.

Засранцы – это потому, что все присутствующие в большей или меньшей степени брюхом страдали. Расстройство желудка – скверная штука — а уж в больнице по этому поводу оказаться – вообще радости нет.

Петрович, из тюремной больнички был переведён в обычную, гражданскую – потому, что там инфекционного отделения просто не было — а по условно досрочному освобождению, он вроде как под режим и не попадал — хотя пока и числился заключённым.

В наколках весь – с ног до головы – когда переодевался, видно было. Звёзды на плечах и на коленях. Ярче всего – во всю грудь — картина Васнецова – "Три богатыря". И явно делал большой мастер – от оригинала изображение отличалось только однообразным синим цветом, не научились ещё тогда на зонах цветные татуировки делать. А так – идеальная копия.

Но здоровенный шрам, пересекавший богатырей наискосок, сверху донизу – это вообще производило впечатление.

— Петрович, это где же тебя так угораздило?

— Да маленький был, заснул в траве, на покосе, а дядя Матвей косой и шуганул — вишь, как прилетело? Слава Богу, жив остался…

— Ну что ты гонишь, у тебя что, с детства наколки эти?

— А тебе что, байку в кайф послушать, или по правде, как на зоне за слова спрашивают, и отвечают? Не приставай с вопросами — не совру. Не веришь, сочти за сказку.

Петрович мужик оказался покладистый и неглупый. Брюхо ему конечно, подвело – по пять-шесть раз в день на горшок тащило – ну мы все такие там были. Выздоравливали потихоньку.

Совсем лежачих в палате было двое – Коля, отслуживший дембель со Средней Азии — домой ехал в Петрозаводск, но только до Ленинграда добрался, скрутило, и дед Егор – этот вообще ни на что не реагировал, мычал только тихонько, когда совсем туго становилось.

Им медсёстры судно под задницу подкладывали — если успевали. Иначе приходилось опять постельное бельё менять, и меж ног потом влажным полотенцем протирать от коричневой пенки – ну и запах стоял в палате, нарочно не придумаешь.

Больница, блин.

Сестёр было двое – Катюша — молодая такая, симпатичная барышня, лет за двадцать, и Егоровна — суровая молчаливая тётка, от неё разве матюги услышать можно было.

Петрович с Егоровной только взглядом обменялся – сразу за своих друг друга признали. Она ему потом и добавки на обед подкладывала – без слов, лишь головой кивнув.

А Катюша — та ко всем с улыбкой, милая такая. Это очень крепкий стержень надо в спине иметь, чтобы в больничном говне ковыряясь, к пациентам с поносом с улыбкой относиться. Сестра милосердия. Воистину.

— Дочка, а обход будет сегодня? Что-то опять изжога, может каких таблеток пропишут?

— Петрович, вы и раньше прописанные лекарства не приняли – я же видела, выкинули. Вы здесь подольше полежать хотите, чтоб обратно попозже вернуться?

— Молодец, дочка, раскусила старика. Ну, попить дай, и улыбнись по доброму — мне сейчас мало кто улыбается…

Катюша улыбается – говорю же, добрая барышня…

Петрович с собой притащил книжку – истрёпанное Евангелие, там листы чуть не рассыпались, и читал его, губами шевеля, сквозь очки мутные поглядывая. А странички закладывал потёртой фотокарточкой – чтоб не ошибиться, с какой строчки дальше читать.

Опять обед – в палату тележка с кастрюлями заезжает. Тарелки по койкам раздают – это только по названиям тарелки – миски алюминиевые. Но жрать в принципе приемлемо – ложками поскрипывая. Сижу, жру.

Тут у Коли, в углу палаты, что-то не то, кашей поперхнулся? Клокочет, хрипит, пена со рта — Катюша "Помогите!", громко так, а мы что, мы же не врачи?

Посинел парень, пока ему Катюша искусственное дыхание делала, и массаж сердца – отошёл, не стало его. Больница – так бывает. Все смертны. Ну его и раньше кровавым поносом несло – дышал через раз. Не повезло парню.

На каталку мы его с Петровичем вдвоём перекладывали – и простынкой покрыть помогали – Катюше одной не справиться – тяжёлый.

А уложивши, глядь – Евангелие Петровича на полу валяется, задели, уронили, и фотография эта там же.

Катюша – падает на пол, на колени -

— Откуда у Вас это фото? Голос дрожит – она никогда так не разговаривала —

— ОТКУДА У ВАС ЭТО ФОТО?

— [м]лядь, тебе какое дело?! Куда ты на хрен с ногами в душу-то лезешь?! Ты, [м]ля, кто вообще?

— Петрович, грубо и злобно рычал, поднимая фотографию с пола.

Катюша, спотыкаясь, выбегает из палаты, через минуту возвращается:

— Вот, смотрите – показывает Петровичу точно такую же фотографию – только поменьше истёрханную.

Петрович, с остановившимся взглядом, держит в руках два одинаковых фотоснимка.

— Это, [м]ля, это у тебя откуда?

— Это мама моя.

Мне довелось только услышать часть разговора Петровича и Катюши — на лестнице, где на площадке можно было покурить.

— Ты вот что, дочка…

И потом, совершенно изменившимся голосом —

— Ты вот что, Д О Ч К А... Ты подумай, на хрена тебе такой отец, как я?!

— А у меня просто больше нет никого…

Дальше я не слушал – неудобно.

Из больницы меня выписали через два дня — гастроэнтероколит – дома фесталом лечится. Так что я не знаю, как закончилась эта история. Но вот в памяти осталась…

У меня на работе есть такой специальный агрегат, который называется ЭМБОССЕР. Его функция — выдавливать на поверхности пластиковых карт всякие там разные циферки и буковки (если у вас есть банковская карточка - то понятно, о чем речь). Так вот. В связи стем, что эта хитрожопая машина постоянно ломается, то, соответственно, мне приходится ее постоянно чинить.

Нужно было тут продуть от пыли и грязи всевозможные датчики. А удобней всего это делать таким нехитрым и надежным устройством, как клизма (техника-то нежная). Ну и пошел я за клизмой в аптеку через дорогу.

Прихожу. И далее следует такой диалог:

(Я) — Дайте мне, пожалуйста, клизму побольше... и товарный чек. (Ну не платить же свои кровные)

(Продавец) — А чек-то товарный зачем?

(Я) — А нам — на весь коллектив.

(Продавец) — Ж=О... (Не смогла сказать ни слова)

Стоял перед Новым годом Дедом Морозом, раздавал конфеты детям.

Подходит мужчина и торопливо шепчет:

— Братан, сейчас подойдет моя дочка, даст тебе письмо. Ты уж подыграй

Успеваю спросить:

— А письмо потом куда?

— Выбросишь!

Далее все по нотам: "Вот, дочка, самый настоящий Дед Мороз", дарю конфетки, она мне вручает письмо, говорит "спасибо", они поворачиваются и уходят.

Письмо осталось у меня. Что делать? Вскрывать? Выбросить? Оставить как память, неоткрытое, в рамочке? ЧТО?

Провел вечером того же дня опрос в Интернете, из 55-ти ответивших 32 проголосовали за вскрытие.

И вот, в новогоднюю ночь, я его все-таки вскрыл.

Элеонора из Воронежа просила Деда Мороза из Мурманска о коньках и разговаривающей кукле.

"И я очень хочу", — пишет Элеонора самыми крупными буквами, — "чтобы моя мамуля выздоровела".

На правах и. о. Деда Мороза призываю вас всех в день Рождества или Старого Нового года пожелать маме Элеоноры здоровья. Мысль, как известно, материальна, у нас должно получиться.

Итак, начнём с того, что я тоже любитель погулять по девочкам.

Времена сейчас сложные и без презервативов не обойтись (засмеют). И вот я как-то решил навестить свою новую незнакомку. Вышел из дома в 11.00, т. к не мог уже сидеть без дела и решил заодно по дороге зайти в аптеку. Время у меня было ещё уйма (не хотелось рано тревожить свою девицу). Захожу я в аптеку (прямо под её домом)и неспеша начинаю смотреть презервативы, а так как я приколист, то подошёл к аптекарю (женшине лет 40-45) и начал с ней советоваться, какой лучше, на какой больше гарантии, с каким ощущения лучше, с ароматом, без аромата, и т. д и т. п. Я общался с ней минут 10-15. Она даже подарила мне какую-то брошюрку на эту тему. И к часам 11-20 я пошёл ещё немного отсидеться у друга. А к часу дня с этой брошюркой и пачкой гандонов поспешил в назначенное место встречи (домой, к своей..)

Но она меня обломала сразу же на пороге. Сказала, что её мама работает сегодня в первую смену (первую половину дня) и скоро придёт домой. Так что мы решили пойти ко мне и со спокойной душой уединиться. На выходе из подъезда мы, держась за руки, встречаем ту самую женщину из аптеки. И вдруг я слышу от своей спутницы: "Мамуля, привет, я уже покушала и мы идём гулять. Приду не знаю когда. ОК???"

:-0 У меня сразу всё упало, даже можно сказать отвалилось. Взгляд у этой МАМЫ был такой, как у самого страшного дьявола в фильмах. ЭТО БЫЛО НЕЧТО.

Было это в давнею пору, когда распивать алкогольные напитки в общественных местах было категорически запрещено. В году эдак 1971-72. Решили мы с приятелем – Фонарем деликатно распить бутылочку хорошего токайского в хорошем по тем временам баре – на втором этаже кинотеатра "Октябрь" на Калининском. Сначала мы попытались простенько под столом открыть бутылку, разлить по стаканчикам из-под "Шампань коблера" и кайфовать, но ни тут-то было – если кто помнит – у той бутылки длинное горлышко и настоящая пробковая пробка. Мы сломали две "люминивые" вилки и три ложки, погнули ключи и ничего не добились. Как вы понимаете все это происходило под столом в обстановке строжайшей секретности.

Наконец было принято решение идти в туалет и там каким-то образом вынуть чертову пробку. Мы трудились в кабинке минут 20, кряхтели, ругались и пыхтели, а когда открыли, то выпили все немедля. Мы вышли усталые и довольные, раскрасневшиеся и наши лица явно выражали недавно испытанное удовольствие.

Нас встречал швейцар с гневным выражением лица – "Вы п$$арасы! Чтоб я вас здесь больше не видел". А нам и в голову не пришло, что могут подумать люди увидев двух довольных мужиков выходящих из туалетной кабинке.