Так вот, насчет князя.

В небольшом российском городе Н был небольшой театр, и там шла историческая пьеса местного автора "Бархатный канцлер" – о князе Горчакове, о его личных драмах и дипломатических победах. Пьеса – красивая, костюмная, с патриотическим пафосом и любовным надрывом – прошла два сезона, ее просмотрели уже все в городе Н, кто мог, и кто не мог тоже, включая жителей соседних райцентров, студентов и солдат. Это, кстати, беда всех театров в маленьких городах – надо быстро обновлять репертуар. Итак, на закрытие сезона был назначен последний спектакль.

Режиссер-постановщик, он же главреж театра Николай Стожаров, решил сделать подарок себе, театру и Н-ским зрителям. Он пригласил своего старого друга, однокурсника по ГИТИСу, ныне народного артиста и лауреата всех премий, Леонида Павловича Дунина, сыграть главную, она же заглавная, роль. Сыграть один раз. В последнем спектакле.

Старый друг согласился.

Весь Н-ский высший свет собрался в театре. Пришли те, кто уже видел этот спектакль два года назад, на премьере. Еще бы – на сцену выйдет сам Леонид Дунин, звезда любимых сериалов, где он играл пожилых генералов, отставных министров, многоопытных сыщиков, а также брошенных отцов, внезапно возникших друзей юности, и, конечно же, академиков, которые заводили романы с лаборантками. Поскольку сам он был уже давно "шестьдесят плюс". Ну а канцлеру Горчакову в спектакле было и вовсе за семьдесят.

Итак, спектакль.

В первой же сцене Горчаков появлялся на большом приеме в аристократическом салоне. Как только Дунин в мундире с синей лентой и звездами вышел на сцену, раздались аплодисменты. Он выждал недолго, и двинулся от правой кулисы к левой. Навстречу ему шли, кланяясь, разные генералы, камергеры и посланники.

И вот один из этих статистов, по фамилии Крошкин, произнес свою классическую реплику:

— Здравствуйте, князь!

Князь Горчаков, то есть народный артист Леонид Дунин, взглянул ему в глаза и чуть не утонул в бездне тоски, отчаяния и безнадежного желания сыграть хоть какую-то настоящую роль. Он вдруг, за полторы секунды, проникся ужасом жизни этого парня. Парню самое малое тридцать. Фактура хорошая. Лицо крупно вылепленное, настоящее актерское. Глаза выразительные. И вот такая судьба – жить в провинциальном Н-ске и играть "кушать подано" или "здравствуйте, князь". Нежданная жалость стиснула грудь знаменитого артиста Дунина. Он вспомнил себя, свои годы несчастий и унижений, и едва не заплакал от сострадания к себе тогдашнему. Перевел дыхание, и вдруг крепко пожал этому Крошкину руку и воскликнул:

— Николай Сергеевич! Вы ли это? Право, не ожидал! Рад видеть!

— А я-то как рад, ваша светлость! – тут же отозвался тот. – Просто счастлив до небес!

— Послушайте, голубчик, – неизвестно почему и зачем продолжил Дунин. – У меня к вам есть конфиденциальный разговор. Уделите старику пять минут? – взял Крошкина под руку и, обдав его свежим запахом коньяка, шепнул сквозь зубы: — Импровизируй! Импровизируй! Понял?

— Так точно, ваша светлость. Сочту за честь перемолвиться с вами парою слов!

Дунин под изумленными взглядами всех остальных актеров увлек Крошкина на авансцену и стал рассказывать что-то сугубо дипломатическое – про Берлинский трактат, позицию Англии и мнения государя. Крошкин, который худо-бедно знал пьесу, отвечал почти впопад. Получился вполне осмысленный и оживленный диалог – минут на десять.

— Благодарю, друг мой! – наконец сказал Дунин и повернулся к остальным актерам.

Спектакль пошел своим чередом, но в конце картины Дунин вновь обратился к Крошкину и сказал:

— Надеюсь послезавтра увидеть вас во дворце!

Главреж Стожаров, глядя на это из-за кулис, вспомнил, что они с Дуниным перед спектаклем приняли граммов по сто "Хеннесси". А может быть, по двести. Во всяком случае, привезенная московским гостем бутылка к третьему звонку была почти пуста. "Лёня, может, не надо? " – на всякий случай спросил он перед последней стопкой. "Поглядите, вот он без страховки идет! " – пропел Дунин, выпил, крякнул и закусил конфеткой.

Пришлось впихивать Крошкина в массовку второго действия.

Там Дунин вдруг сказал, обращаясь к актеру Филомазову, игравшему Александра Второго: "Государь, позвольте всеподданнейше представить вам моего соратника в дипломатической службе…" и указал на Крошкина. Филомазов величаво кивнул и почесал бакенбарды.

В третьем действии – пьеса была длинная – Дунин-Горчаков поведал Крошкину о своей любви к Наденьке Акинфовой, юной супруге своего внучатого племянника, а Крошкин – он же знал пьесу наизусть, подлец! тридцать раз в ней играл! – своими словами пересказал завершение любовной линии:

— Мне тяжко это говорить, но дружеский долг повелевает. Она не любит вас, князь! Она очарована блеском ваших звезд! И вашими, не скрою, доходами! Да-с. Увы-с. Такова хоть горькая, но правда-с!

— О, боги! – возопил Дунин. – Но она обещала мне, что разведется и станет моей!

— Она разведется, ваша светлость! – возразил Крошкин. – Но уйдет к некоему заграничному принцу! Вы знаете, о ком я говорю.

— О, боги! – Дунин зарыдал и упал на руки Крошкина. – Как быть? Как жить? Кому теперь верить?

— Верьте государю и России! – Крошкин помог ему выпрямиться, взял его под руку. – Ваша светлость, вы нужны державе! Европе! Всему христианскому миру! Государь ждет вас, пойдемте! – и увел его со сцены.

Спектакль, однако, доиграли хорошо.

Аплодисменты были бешеные. Занавес давали шесть раз. Кричали: "Дунин, Дунин!". В последний выход на поклоны Дунин протянул руку Крошкину и поставил его рядом с собой. Вновь аплодисменты, вновь "Дунин, Дунин! " и неожиданный возглас: "Браво, Крошкин! "Свой ведь парень, Н-ский! Приятно ведь!

Дунин в тот же вечер уехал в Москву ночным поездом, машина на вокзал ждала его у проходной, он опаздывал, и даже не успел поговорить с главрежем Стожаровым. Быстро обнялись, поцеловались, и все, ту-ту.

Стожаров хотел было позвонить Дунину и спросить – в самом ли деле ему понравился Крошкин – но профессиональная гордость пересилила. В конце концов, кто здесь главный режиссер?

Однако он подписал приказ о вводе Крошкина на будущий сезон вторым составом на Паратова в вечной "Бесприданнице" и на Даниэля Корбана в "Ловушке". И даже, представьте себе, первым составом на роль Стэнли Ковальски.

— Хочу исполнить свое давнее желание, – сказал он Крошкину. – Поставить, наконец, "Трамвай “Желание”"!

Правда, в следующем сезоне ничего не получилось. Потому что Крошкин оказался актером очень слабеньким. А Дунин просто выпил и разжалобился. Вот и все.

Но хоть будет, что вспомнить.

Через часа три полета — вдруг раздался взрыв! Я в этот раз, первый и, до сих пор, последний (хотя часто летаю), сидел в проходе аварийного выхода. Того, которое на крыле. Двигатель прямо и непосредственно виден... и он горит! В самолете стало тихо. Оба двигателя выключили. Я так понимаю, чтобы сбить пламя. И правда, огонь погас. И секунд 20-30, которые казались вечностью... Тишина. двигатели молчат. Самолет в пике. Тихо. Никто не кричит...

Секунды тянутся. Самолет падает. Взвыл двигатель! Правда только один, левый... Правый, тот который бабахнул, только кажется чихнул, и все. Самолет стал медленно выравниваться. Перестал терять высоту. Правда, крен на борт, кажется, но это мелочи. Летим. В тишине. Минут 20 тишины. Потом проснулся динамик: "Dear passengers, captain speaking...". "Дорогие пассажиры! Говорит капитан. У нас неприятности с правым двигателем. Мы совершим аварийную посадку в Омахе, штат Небраска. "Забавно, первая мысль которая пробежала — это американский Задрючинск. Вспомните "Yesman" с Джимом Керри. Он там берет билет на первый попавшийся самолет — Линкольн, штат Небраска.

Потом подошла стюардесса. Она спросила меня и моего соседа, прочитали ли мы внимательно инструкцию по безопасности (раз уж мы в ряду аварийного выхода). Мы сказали что да. Забавно, когда взлетали, она была обычная милая [мав]ритянка. А когда подошла спросить — была серая. Реально серая. Не черная. Такое не развидишь.

Про моего соседа надо рассказать отдельно. Я сидел у окна — у самого выхода. А он рядом в проходе. Типичный американец. На полтора кресла. То есть, когда садились в самолет, он сначала сел, поискал ремень, потом пришлось встать, чтобы все же ремень достать. Ремня ему хватило. С трудом. И тут я смотрю на аврийный выход. И на соседа. И снова на аврийный выход. Почему-то вспомнил Винни Пуха в гостях у Кролика. Так конечно в Америке нельзя, но ситуация-то особая: "Sir", говорю, "are you sure you will fit this door? " (Сэр, вы уверены, что вы подойдете к этой двери/пролезете в эту дверь?) Мужик оказался с чувством юмора: "Don"t worry! I will! I will be highly motivated! " (Не переживай! Пролезу! Я буду очень мотивирован! — перевод смысловой).

Потом была посадка. Как в кино. С креном на крыло. Ряд пожарных. Ряд скорых. Ряд машин полиции. Кстати, сели нормально, даже не на брюхо, а чисто на шасси. И из самолета выходили через трап, а не катались с горки. Повезло.

Потом пошли в терминал (он там был один). Не знаю как там сейчас... Но тогда — явно не JFK (аэропорт Джона Кенеди в Нью-Йорке). Дальше нас успокоили, что буквально через два часа пришлют самолет из Филадельфии. Вот только дали ДВА ваучера на еду: на одном написано Launch (обед), а на другом Dinner (ужин)... "Меня терзали смутные сомнения... "На этом самолете оказалась забавная компания русскоязычных ребят, и я, как и другие, кто говорил по-русски, прибились к ним. Мы пошли в единственную гамбургерную в терминале, сдвинули там столы, скинули все ваучеры на центр стола, и заказали много выпить и немного закусить. Был повод — мы-то сели.

Потом травили истории. Долго. Группа, кстати, представляла собой группу еврейской русскоязычной молодежи, которые ехали на семинар по борьбе с ассимиляцией. Судя по контингенту, как парней, так и девушек, они там собирались бороться с ассимиляцией прямым и непосредственным образом. Некоторые, складывалось впечатление, готовы были с ней бороться прямо на столе в гамбургерной в аэропорту Омахи. Их уговорили подождать до Нью-Йорка... К 20:00, когда, наконец, объявили посадку на прибывший сменный самолет, кроме нас в гамбургерной оставалась еще одна компашка, как нам казалось, американцев в возрасте, которые конкретно уговаривали то ли вторую, то ли третью бутылку "Финляндии". На четверых. Мы смотрели на них с уважением... Когда проходили мимо них на посадку и услышали: "Ну, давай, Серега, по последней" — тут же все поняли.

В самолете сели на те места, на которых сидели вначале. Снова рядом оказался сосед-Винни-Пух. Кстати, оказался интеллигентнейший мужик, мы с ним провели оставшиеся часы полета обсуждая аспекты военной истории, кои и он, и я, любили и почитали. От банального Египетского Похода Наполеона и последующего убийства Клебера, до похода паши Сулеймана и битвы у Высокого Моста и последующей через полтора года осады Сучавы Султаном Мухаммедом Вторым, покорителем Константинополя.

Когда сели в Нью-Йорке — была ночь. К шаббату я не успел. У родичей была квартира на 6 этаже многоквартирного дома, восемь квартир на этаже. И запертый подъезд. Я нажал все 48 кнопок интеркома, все 48 квартир. Ни одна кнопка не привела к открытию двери. У родичей шаббат и интерком отключен. И вообще в Нью-Йорке не принято открывать дверь в подъезд неизвестно кому в полпервого ночи...

Но хэппи эенд: через дорогу от родственников жила моя одноклассница, которая меня и приютила на ночь... Я даже смог душ принять... Ну, пока ее муж курил всю ночь марихуану в заведении напротив...

Постскриптум: На следующее утро, уже выспавшийся и свежий, я перехватил родичей в синагоге, понятно, что утром в шаббат они туда ходят. Пообщался там с молодежью...

Они мне: так чего ты к нам не пришел?!?!

Я: Куда?!?!

Они: В синагогу!

Я: в полпервого ночи?!?!

Они: Ну дык! в полвторого поколение постарше уходит, и мы тут часов до 4-х утра водку бухаем! И тут сзади две спальни для гостей есть! Так что если в следующий раз будешь падать с самолетом...

— Товaрищ Гурченко, я Вaс жду.

— Я вижу.

— Знaчит, тaк. Доклaдывaю. Я кaпитaн дaльнего плaвaния. У меня есть один грех. Могу зaпить. Когдa по полгодa в море… сaми понимaете. Но комaндa меня увaжaет. Они ждут сколько нaдо, a потом стaвят мне "Любовь и голуби" — помните, где Вы с Вaсей нa юге?

— И тихо зaшептaл: — Кaюсь, у меня тоже тaкое было! Ужaс!

— И опять громко: — Товaрищ Гурченко, Людочкa, дорогaя! Все, что хотите, — шaмпaнское, коньяк, цветы, шоколaд! Умоляю, — кaк Вы тaм говорите? Людк, a Людк… Скaжите!

— Тaк Вы нaизусть уже все знaете.

— Ну что Вы, Людочкa, то кино, a тут — Вы! Живaя! Бог ты мой, вот же удaчa! Всё! Всё, что хотите! Ну что Вaм стоит? Ну, Людочкa! Сделaйте моряку-комaндиру, который годaми не видит родных берегов, сделaйте ему минуту счaстья! Он этой минуты никогдa не зaбудет!

Вот онa, моя любимaя профессия. Восемь утрa. Лицо утреннее, несчaстное. И вот сейчaс я должнa зaбыть, что я просто слaбый человек, что я тоже хочу в туaлет. Будь любезнa в одночaсье, в одноминутье сумей себя встряхнуть, "перевоплотиться" и сыгрaть ярко и весело, громко и aртистично. Тa-aк… копятся слезы обиды нa судьбу, нa серость зa окном. A желтый шaрик желчи подпрыгнет к горлу и откaтится, подпрыгнет и откaтится. Слaвa богу, не взорвaлся. Не нaдо. Уйдут силы, энергия. Они нужны для вечернего концертa. Крaем глaзa зaмечaю, кaк из всех купе зa нaми следят пaссaжиры. И в восемь утрa, около туaлетa я, в полный голос и в удовольствие, кричу:

"Девочки! Уберите свою мaть! Aх ты, зaрaзa… Людк! A Людк! Де-ре-вня! "

Aплодисменты. Повлaжневшие и удовлетворенные глaзa кaпитaнa.

Вечером в концерте чувствую кaкую-то особую, небудничную aтмосферу в зaле. Ну, это кaк в советские временa, когдa идет зaседaние, но все знaют, что скоро вынесут знaменa, зaигрaет горн, потом мaрш… И что? В первом ряду я вижу кaпитaнa в пaрaдном, со множеством медaлей и знaчков. Рядом с ним очень хорошенькaя пухленькaя женщинa, видно женa.

Рaсскaзывaю в концерте об утреннем эпизоде в поезде. Игрaю все в лицaх. Зaл очень хорошо реaгирует. Предстaвляю зaлу кaпитaнa. И нaчaлось! Кaпитaн торжественно встaл, поклонился зaлу, хлопнул в лaдоши, и из двух противоположных выходов стройным шaгом пошли мaтросы с ящикaми коньякa, шaмпaнского, цветaми и коробкaми конфет.

Зaл aхнул. Стою среди этого добрa, клaняюсь, блaгодaрю. A еще только треть концертa… A кaк перевести нa серьез? A кaк двигaться среди ящиков? Нет, никaких пaуз. Пусть все будет тaк. Перепрыгивaлa через ящики, под aплодисменты веселых зрителей. Успех был, чего уж… Но героем вечерa стaл кaпитaн. У него тоже брaли aвтогрaфы. Вот тебе и "Людк!".

Людмилa Гурченко, "Люся, стоп! "

А что, скорость постоянная, вид из люка и так не ахти какой, а тут еще и темно, как в нем самом, в смысле, в танке. Короче, задремал боец и проехал прямо там, где более ответственные товарищи повернули направо. А прямо была деревенька...

Танк с раздолбаем — танкистом разнес вдребезги мирную украинскую хату и проследовал дальше, перепахивая гусеницами огород. Хозяева — дедка с бабкой, давно привыкли спать на печке в любое время года, это их и спасло от лютой и преждевременной смерти. Но представьте их состояние, когда, в грохоте рушившихся стен и лязге гусениц, мимо печки прошел танк. А следом за ним еще десять таких же махин с небольшим и равным интервалом. "Мы уж думали: война началась" — говорили потом старики.

Закончилось все благополучно. Потерпевшим военные отстроили новый дом, причем, не какой-нибудь, а финский, самый настоящий. Как раз такой дом мечтал построить себе командир злополучного танкового полка, поэтому все необходимые стройматериалы уже были в наличии. А огород не только восстановили, но и до осени "окучивали" все те, кто так неосторожно побывал в гостях у стариков той ночью.