расчетливая Аргентина и Уругвай, объединившиеся в смертоносный альянс.

Как всё закрутилось?

Виновник торжества — парагвайский диктатор Франсиско Солано Лопес, одержимый манией величия. Когда Бразилия бесцеремонно вмешалась в дела Парагвая, Лопес воспринял это как личное оскорбление и, недолго думая, бросил перчатку гиганту. Бразильцы не остались в долгу и привели с собой "друзей" — Аргентину и Уругвай.

Поначалу дерзкий Парагвай держался огурцом, но всё изменилось в 1866 году в кровавой мясорубке при Туюти. Это сражение стало могилой для парагвайской армии. Союзники методично душили врага, и к 1869 году они уже пили мате в столице Асунсьоне. Финальный аккорд прозвучал 1 марта 1870 года, когда Лопеса настигла пуля в бою — его амбиции развеялись вместе с дымом пожарищ.

Что осталось от Парагвая? Абсолютный апокалипсис.

Цифры после этой бойни звучат как статистика с другой планеты:

Цветущая страна с населением в 525 000 человек превратилась в кладбище. К 1871 году едва насчитывалось 221 000 выживших. Некоторые историки считают, что погибли до двух третей (!) всех парагвайцев. Это сопоставимо с самым страшным мором Средневековья.

Из примерно 28 000 уцелевших взрослых мужиков сложно было бы собрать даже один футбольный стадион. Это означало, что более 90% взрослого мужского населения просто перестало существовать. Страна осталась без отцов, братьев и мужей.

Победители, не стесняясь, оттяпали жирный кусок парагвайской территории — около 55 000 квадратных миль (почти треть страны!).

Страна не просто обеднела — она рухнула в финансовую пропасть, увязнув в неподъемных долгах. Но самое страшным оказался гендерный коллапс. Женщин было так много, а мужчин так мало, что это взорвало устои общества. Парагвай долгие десятилетия был страной вдов и сирот, и отголоски той страшной диспропорции, как родовое проклятие, до сих пор чувствуются в культуре и демографии страны.

дочь, но жизнь у мамы дальше пошла строго по наклонной. Отец любил заложить за воротник, после чего у него просыпался педагогический зуд и желание быкануть на первого попавшегося. А кто у нас первый попавшийся? Разумеется, домашние.

Через год в этом угарном чаде семейного кутежа появился я, а ещё через полтора — мой младший брат. Спустя полгода мама подхватила гепатит. Что простые деревенские парниши, выросшие в глухомани, знали про вирусные заболевания? Примерно ничего. Мать терпела до последнего, у отца были "дела поважнее", и лишь когда она упала в обморок от невыносимой боли, он нехотя отвёз её в больницу. Домой она уже не вернулась...

Отец остался один с двумя карапузами, одному из которых едва стукнуло полгода...

Брата забрал дядя и увёз к себе в деревню — низкий ему за это поклон. А мы с отцом перебрались в город.

Первое время отец периодически наезжал в родные края. Из тех визитов в память навсегда въелось: тётя крошит свежий хлеб в парное молоко, и ничего вкуснее этого я в жизни не пробовал. Ещё помню, как братцу купили крутейший пистолет с пластмассовыми пульками, и Паша отчаянно ревновал своё сокровище, не подпуская меня даже на оружейный залп.

Как-то раз меня взяли в поле на прополку сорняков. Я, городская неженка, безнадёжно отстал от местных стахановцев грядки. Паша, шустро закончив свой участок, вернулся и без лишних слов доделывал всё за меня.

Поэтому, когда на следующий год папа анонсировал очередную поездку в деревню, я заранее выставил ультиматум:

— Я поеду! Но работать — вигвам!

Папа от души поржал. В деревне он пересказал мою "забастовку" всем родственникам — те тоже почему-то заходились от смеха. И только тёте Наде почему-то было неудобно, поэтому она строго следила, чтобы меня больше работой не нагружали. Никакой.

Время шло. Когда Паше исполнилось 16, отец привёз его в город. Выдал местному директору школы "стипендию" и организовал аттестат.

Первое время брат в городе сильно скучал — резкая смена декораций ввергла его в глубокий культурный шок. Пока отец оформлял ему документы, Паша сутками сидел у окна, гипнотизируя городской трафик. Отец тогда вкалывал слесарем-сантехником сутки через трое. И каждый его уход на смену означал для нас локальный праздник. Я возвращался с работы, брал в прокате кассету, закупал ништяки, и мы погружались в "видик". Для нас, детей суровых 90-х, это было настоящее окно в параллельный, яркий и захватывающий мир.

Получив паспорт и прочие регалии, Паша тут же выпорхнул на работу. Потом была армия, потом снова трудовые будни.

Папа у нас — человек тяжелейшей душевной конструкции, как вы уже, наверное, догадались. Заработал — выпил — в табло, заработал — выпил — в табло. Но Паша, выросший практически без отца, пылал к нему особыми сыновними чувствами: "папа то, папа сё". Впрочем, отец — мастер на все руки, он сумел довести до кондиции даже такого преданного сына. Уже и не помню, из-за чего вспыхнул сыр-бор, но младшенький Иванушка-дурачок собрал вещи и бесследно испарился с радаров.

— [м]лядь а я здесь причем?! Ты же со мной не ссорился?! Позвони раз в месяц, скажи что у тебя все норм, дурак он и есть дурак!

Сироты они все очень обидчивые.

Мы переживали. Целый год парня носило где-то по просторам необъятной родины. И тут я совершенно случайно срисовываю его в автобусе:

— Алло, гараж! Ты где шляешься, придурок?!

— Да я, это...

— Дебил ты, а не "это"! Мы же тут себе все нервы вымотали урод!

И вся песня с припевом.

Потом я провел спецоперацию по примирению его с отцом. Подарочки, сложные диппереговоры, возвращение блудного сына.

Лучшими друзьями мы так и не стали. Слишком разные: разная культура, речь, да даже взгляды на мироздание. Мне с ним скучно, у него тоже свой космос. Но если прижимает по-настоящему — мы всегда рядом. Он подставляет плечо материально, я — духовно, даже непонятно что лучше.

А ты как думаешь?

ГОСТ