НЕ ПОЛОЖЕНО!

Статью эту, кстати, никто переписывать и не собирается. Зачем, если её прекрасно обходят, даже не приближаясь? Висит себе, есть не просит. Причина другая, и она куда смешнее.

А давайте пофантазируем. Чисто теоретически. Представьте, что где-то наверху психанули и решили: хватит, надо оформить. Собрались. Председатель комиссии, два референта с папками, а в углу пристроился старенький помощник — из тех, кто пережил четырёх начальников и помнит, где в этом здании раньше была столовая.

Первый референт, молодой и старательный, кладёт папку:

— Вариант первый. Как нам самим было бы удобно. Читаю: "Существует Начальство, которое право всегда и во всём. Существуют остальные, чья обязанность — работать, терпеть и вовремя кивать".

Председатель читает. Медленно. Дважды.

— Складно. Очень близко к сердцу. А теперь закрой глаза и представь, как это зачитывают в программе "Время". Диктор. Голосом. Под музыку.

Референт закрыл глаза. Представил. Открыл. Побледнел.

И тут же всё понял. Раньше ведь как было: скажет кто-нибудь из чиновников, что государство ничего никому не должно, — скандал, отставка, через неделю забыли. Ляпнет другой что-нибудь про цены, которые всегда одинаковые, — мем, шутки, отставка, забыли. Частный эксцесс. Отдельно взятый человек не с той ноги встал.

А тут — подпись и печать. Уже не оговорка, а бланк. И в тот же вечер выясняется, что все эти слова, за которые людей увольняли, вообще-то и были государственной позицией. Просто раньше без бумажки, а теперь с бумажкой. Терпеть молча — это одно. Терпеть молча по закону, с росписью в получении, — совсем другое. Поднимется такая волна, что кресла зашатает по всему зданию, и удержат ли руль на таком заносе — вопрос, знаете ли, открытый.

Папку задвинули подальше.

Второй референт, опытный, выкладывает свою — с золотым тиснением:

— Вариант второй. Возвышенный. Великая цель, общая судьба, светлое завтра.

Все выдохнули. Красота же! Билборды обвесить, в школах петь, на въезде в город растяжку.

И тут в углу кашлянул старенький помощник.

— Простите великодушно. А сверять кто будет?

— В каком смысле "сверять"?

— Ну вот примем мы во вторник закон. И гражданин Пупкин из Саратова достанет вашу бумажку с золотым тиснением и спросит: в каком, простите, параграфе написано, что вот этот пункт четвёртый приближает нас к великой цели? Не вообще, а конкретно пункт четвёртый.

Тишина.

— Так он и раньше мог спросить, — неуверенно говорит второй референт.

— Раньше — мог. Только в ответ ему было: а с чем ты сверяешь, мил человек? Со своими кухонными фантазиями? А теперь он сверяет с нашей же подписью. И крыть нам будет нечем — не потому, что совесть проснётся, а потому что натянуть сову великодержавного пафоса на глобус нашего же законотворчества физически невозможно. Они перпендикулярны. Либо выполняй, либо объясняй в прямом эфире, почему не выполняешь то, что сам написал.

Председатель барабанит пальцами.

— Хорошо. А если совсем мягко? Убрать пафос, оставить простое. Чтобы людям было хорошо. Социальное государство, забота о человеке. Такое ведь никого не обязывает?

Помощник вздохнул так, как вздыхают только те, кто сидит в углу тридцать лет.

— Иван Иваныч. Это самое опасное из трёх.

— Да чем же?!

— Тем, что великую цель ещё поди измерь. А "чтобы людям было хорошо" измеряется в понедельник утром одной строчкой в квитанции. Пенсия, тариф, очередь к врачу, цена на яйца. И никакой Пупкин вам больше не нужен — у каждого дома лежит своя бумажка с цифрами, и эта цифра сверяется с нашей доктриной сама, без нашего участия. Мы, получается, своей же рукой выдадим всей стране по линейке. И каждый месяц будем проходить замер.

Долгая пауза.

— То есть, — медленно говорит председатель, — скажем как хотелось бы — тряхнёт так, что держись. Скажем красиво — придут с нашей же бумагой. Скажем по-доброму — придут с квитанцией.

— Именно.

— А если ничего не писать?

Помощник улыбнулся. Он ждал этого вопроса тридцать лет.

— Вот это единственный рабочий вариант. Нет бумажки — нет и линейки. Сверять не с чем, спросить не с чего, обещаний ноль. Зато говорить можно всё что угодно и сколько угодно — слова к делу не подошьёшь.

Все папки уехали в сейф. Комиссию распустили с благодарностью и премией.

А помощник, между прочим, схитрил. Не договорил.

Линейку-то они отобрали — но только у себя. Сейф свой, замок свой, что хотим туда и кладём, пусть там лежит и пылится. Вот только наши кухни в этот сейф не помещаются. И нас как-то забыли спросить, будем ли мы сверять вообще хоть что-нибудь.

А мы будем. Своей линейкой, самодельной, зато выдаётся бесплатно и без заявления в трёх экземплярах. Что считается по-человечески, а что не считается. Кому подать руку, кому не подавать. Как со стариками, как с детьми, как с тем, кто рядом живёт. Никакого тиснения, зато и отменить некому: постановление можно завернуть за пять минут, а привычку целого двора — попробуйте, я посмотрю.

И тут у них случается главная неприятность. Они-то думали, что, не написав идеологию, оставили место пустым. А место пустым не бывает. Его просто занимает кто-то другой, и хорошо ещё, если это мы.

Так что, когда спросят, кто разрешил, — отвечайте честно.

— А мы, товарищ сержант, разрешения не спрашивали.

П. С. Огурец, кстати, мы себе всё-таки взяли. Свой, с грядки. Оказалось, вкуснее.

там и правда хватает. Я смотрел и хватался за голову. Сними кто-нибудь с такой логикой американский боевик — я бы ржал в голос. Но тут не боевик. Тут Сталинград, и события слишком великие и слишком страшные, чтобы над ними смеяться. Смеяться нельзя. А думать можно всегда.

Сразу оговорюсь, к чему не придираюсь. Солдаты посреди руин греют девушке ванну. Где взяли воду, дрова и саму ванну — вопрос интересный, но это красиво, и пусть.

Начинается всё вообще не в Сталинграде, а в Японии. 2011 год, землетрясение, под завалами немецкие подростки. Наш спасатель, чтобы их подбодрить, рассказывает им про Сталинград. Как его мама пережила там осень сорок второго и как пятеро наших солдат её спасли. Она потом называла их его отцами. История трогательная, спору нет. Только рассказывает он её немцам под завалами, а воевали эти пятеро, если что, с их прадедами. Подросткам, видимо, сразу полегчало.

Но по-настоящему меня зацепил снайпер.

В доме, который держат наши, есть снайпер. Лежит у окна, смотрит в прицел. Немцы у него как на ладони. Вот солдаты — дай знак автоматчику, и их накроет очередью. Не даём. Ждём. Снайпер у нас терпеливый, выстрел бережёт, как бабушка сервиз, — для особого случая.

И особый случай наступает. В прицеле капитан Кан. Тот самый, которому приказали взять наш дом. Крупнее рыбы на передовой не водится, генералы по окопам не гуляют. Самое время.

Выстрел.

Кан стоит где стоял. Падает Маша — она была рядом с ним.

Причём снайпер цедит сквозь зубы "с@ка". То есть это не расчёт, это чувства. Сервиз, который так берегли, грохнули об пол в сердцах.

Маша — русская, из дома напротив. С Каном у неё отношения: сначала он взял её силой, потом стал носить тушёнку, потом у них вышло что-то вроде любви. Остальные мирные Машу ненавидят: она спит с врагом. И я их понимаю — это плохо. Тут у меня с ними никаких разногласий.

А незадолго до этого немецкое начальство вызывает Кана и отчитывает. Ты, говорят, размяк. Думаешь не о том. Не о штурме, не о доме, не о войне.

Враг размяк — это же хорошо. Командир противника думает не о том — лучше и не придумаешь.

И тут у меня щёлкнуло. Мозг уже включился, и выключаться обратно он не собирался.

Подождите. Спит с врагом — плохо. Враг от этого размяк — хорошо. Так это плохо или хорошо?

И ведь никому в фильме — ни снайперу, ни мирным, ни нашим в доме — даже в голову не приходит, что это может быть не только плохо. Плохо — и точка.

А дальше Кан, которого начальство ругало за мягкотелость, вдруг собирается. Пригоняет танки и идёт на наш дом — мстить за Машу. Совпадение? Возможно. Но теперь ему точно ничего не мешает, а повод, наоборот, появился. Немецкое начальство, думаю, было довольно: капитан наконец-то думает о том, о чём положено.

Вот тут я и понял, что клюю уже не Бондарчука.

Есть такая мораль, по которой ложка дёгтя не просто портит бочку мёда, а отменяет сам факт, что мёд был. Если хорошее нельзя сделать, не сделав заодно чего-то плохого, значит, никакого хорошего и не было. Маша спала с врагом — всё, разговор окончен. То, что враг от этого размяк и думает не о войне, в зачёт не идёт. Это даже не обсуждается. Этого просто не видно.

Мораль, надо сказать, очень удобная. Чтобы ей соответствовать, ничего не нужно делать. Достаточно ничего не делать.

Блогеры, которые так старательно считали ляпы — этого, кажется, не заметили. А по-моему, это и есть главная несуразица фильма. Потому что она не в кадре. Она в голове. У сценаристов, у зрителей, у блогеров. И у меня, пока не щёлкнуло.

И голова эта опасна не только в кино. Почти любое хорошее изменение где-нибудь да пачкает руки: кого-то задевает, что-то нарушает, с кем-то не тем договаривается. Если это автоматически обнуляет результат, то приличные люди сидят, сложа руки — чистые, как операционная, и такие же пустые. А мир тем временем спокойно забирают те, кого мораль не останавливает вообще. Им ложка дёгтя не мешает. Они его бочками возят. И порядочным потом продают — под видом мёда.

Пошли титры. Смеяться по-прежнему было нельзя. А думать — по-прежнему можно.

P. S. Ванну, кстати, простил. Красиво же.

который стремительно превращается в рёв раненого бизона, который решил героически сд@хнуть прямо под твоим окном. И так всю ночь. Один уехал — через пять минут завыл следующий. [дол]банистическая пердячая серенада.

Я не против мотоциклов, но пока они ездят днём, или хотя бы не превращают свои прямотоки в орудие пытки. Но, похоже, у этих героев асфальта есть принцип: если жители не проснулись от звука твоей Хаябусы в 3 ночи, значит заводил мотоцикл сегодня зря.

А почему бы тогда нашим депутатам, которые вечно ищут, на чём бы хайпануть перед выборами, не обратить внимание на эту проблему? Идея гениальная и примитивная: запрет на движение любой бензиновой мототехники в городах с 22:00 до 07:00. Они же умеют запрещать. Пускай запретят, наконец, то, что всем нормальным людям вредит. Всё. Тишина. Только сладкие сны про голых дам.

Кстати, в Германии, в некоторых курортных и жилых зонах, в центрах городов, такие запреты вполне себе введены. Этот цирк достаточно быстро прекращают, если какая-нибудь фрау Мюллер не выспалась, из-за того, что очередной Ганс всю ночь пытался впечатлить звуком своего Харлея собратьев по мужскому садо-мазо клубу.

Если запретить ночью ездить на мотоциклах с ДВС, но оставить лазейку для электробайков, — это же отличный стимул! Хочешь кататься ночью? Пожалуйста, покупай бесшумный электробайк.

Тем более, они стали гораздо доступнее и вполне себе разгоняются до суицидальных скоростей. Теперь можно будет убивать себя без аккомпанемента.

Город спит, продавцы электротранспорта потирают руки, депутаты потирают мандаты.

Все в выигрыше.