они же гости, они бегают. Они пытаются проскочить между каплями. Но между каплями в Санкт-Петербурге проскочить нельзя. Капли там стоят стеной. Это не капли, это кирпичи из воды. Гость бежит, машет портфелем, а местный идет. Медленно. С достоинством. Он знает: мокрым ты все равно будешь. Вопрос только в том, с каким лицом ты это примешь.

Местные жители не смотрят на небо. Они смотрят под ноги. Там лужи. Но лужи тоже разные. Есть лужи-озера, а есть лужи-настроения. Наступишь в такую — и весь день ходишь с мокрым носком. А мокрый носок, вы замечали, это не просто дискомфорт. Это философия. Это меняет мировоззрение. Ты уже не хочешь покорять Эверест. Ты хочешь сухую шерстяную стельку. И чтобы тебе не звонили.

Зонтик. Главное изобретение человечества, доказывающее его полную беспомощность. Вы его открываете. Он выворачивается. Ветер в Петербурге не дует. Он сомневается. И в эти моменты сомнений зонтик превращается в трубу, в чашу, в антенну для ловли чужих мыслей. Особенно чужих. Своих в такую погоду нет.

А запах! О, этот петербургский запах. Пахнет мокрой собакой, мокрым асфальтом и мокрым человеком. То есть всем, что в норме должно быть сухим. И все пахнут одинаково. Нет больше богатых и бедных, умных и глупых. Есть сухие и мокрые. И когда вы заходите в метро, в эту подземную сухую цивилизацию, вы понимаете: вы сухой. Но вы пахнете. Вы пахнете Петербургом.

Поэтому дождь в Санкт-Петербурге — это не погода. Это диагноз. И его не лечат. Его носят. Гордо. С мокрым носком. С вывернутым зонтом. Потому что, если зонт вывернуло, значит, он отработал. А если носок мокрый, значит, вы живы.

И это, понимаете, тоже достижение.

Может быть, именно они мечтают о счастье творчества сильнее прочих.

Так вот, насчет князя.

В небольшом российском городе Н был небольшой театр, и там шла историческая пьеса местного автора "Бархатный канцлер" – о князе Горчакове, о его личных драмах и дипломатических победах. Пьеса – красивая, костюмная, с патриотическим пафосом и любовным надрывом – прошла два сезона, ее просмотрели уже все в городе Н, кто мог, и кто не мог тоже, включая жителей соседних райцентров, студентов и солдат. Это, кстати, беда всех театров в маленьких городах – надо быстро обновлять репертуар. Итак, на закрытие сезона был назначен последний спектакль.

Режиссер-постановщик, он же главреж театра Николай Стожаров, решил сделать подарок себе, театру и Н-ским зрителям. Он пригласил своего старого друга, однокурсника по ГИТИСу, ныне народного артиста и лауреата всех премий, Леонида Павловича Дунина, сыграть главную, она же заглавная, роль. Сыграть один раз. В последнем спектакле.

Старый друг согласился.

Весь Н-ский высший свет собрался в театре. Пришли те, кто уже видел этот спектакль два года назад, на премьере. Еще бы – на сцену выйдет сам Леонид Дунин, звезда любимых сериалов, где он играл пожилых генералов, отставных министров, многоопытных сыщиков, а также брошенных отцов, внезапно возникших друзей юности, и, конечно же, академиков, которые заводили романы с лаборантками. Поскольку сам он был уже давно "шестьдесят плюс". Ну а канцлеру Горчакову в спектакле было и вовсе за семьдесят.

Итак, спектакль.

В первой же сцене Горчаков появлялся на большом приеме в аристократическом салоне. Как только Дунин в мундире с синей лентой и звездами вышел на сцену, раздались аплодисменты. Он выждал недолго, и двинулся от правой кулисы к левой. Навстречу ему шли, кланяясь, разные генералы, камергеры и посланники.

И вот один из этих статистов, по фамилии Крошкин, произнес свою классическую реплику:

— Здравствуйте, князь!

Князь Горчаков, то есть народный артист Леонид Дунин, взглянул ему в глаза и чуть не утонул в бездне тоски, отчаяния и безнадежного желания сыграть хоть какую-то настоящую роль. Он вдруг, за полторы секунды, проникся ужасом жизни этого парня. Парню самое малое тридцать. Фактура хорошая. Лицо крупно вылепленное, настоящее актерское. Глаза выразительные. И вот такая судьба – жить в провинциальном Н-ске и играть "кушать подано" или "здравствуйте, князь". Нежданная жалость стиснула грудь знаменитого артиста Дунина. Он вспомнил себя, свои годы несчастий и унижений, и едва не заплакал от сострадания к себе тогдашнему. Перевел дыхание, и вдруг крепко пожал этому Крошкину руку и воскликнул:

— Николай Сергеевич! Вы ли это? Право, не ожидал! Рад видеть!

— А я-то как рад, ваша светлость! – тут же отозвался тот. – Просто счастлив до небес!

— Послушайте, голубчик, – неизвестно почему и зачем продолжил Дунин. – У меня к вам есть конфиденциальный разговор. Уделите старику пять минут? – взял Крошкина под руку и, обдав его свежим запахом коньяка, шепнул сквозь зубы: — Импровизируй! Импровизируй! Понял?

— Так точно, ваша светлость. Сочту за честь перемолвиться с вами парою слов!

Дунин под изумленными взглядами всех остальных актеров увлек Крошкина на авансцену и стал рассказывать что-то сугубо дипломатическое – про Берлинский трактат, позицию Англии и мнения государя. Крошкин, который худо-бедно знал пьесу, отвечал почти впопад. Получился вполне осмысленный и оживленный диалог – минут на десять.

— Благодарю, друг мой! – наконец сказал Дунин и повернулся к остальным актерам.

Спектакль пошел своим чередом, но в конце картины Дунин вновь обратился к Крошкину и сказал:

— Надеюсь послезавтра увидеть вас во дворце!

Главреж Стожаров, глядя на это из-за кулис, вспомнил, что они с Дуниным перед спектаклем приняли граммов по сто "Хеннесси". А может быть, по двести. Во всяком случае, привезенная московским гостем бутылка к третьему звонку была почти пуста. "Лёня, может, не надо? " – на всякий случай спросил он перед последней стопкой. "Поглядите, вот он без страховки идет! " – пропел Дунин, выпил, крякнул и закусил конфеткой.

Пришлось впихивать Крошкина в массовку второго действия.

Там Дунин вдруг сказал, обращаясь к актеру Филомазову, игравшему Александра Второго: "Государь, позвольте всеподданнейше представить вам моего соратника в дипломатической службе…" и указал на Крошкина. Филомазов величаво кивнул и почесал бакенбарды.

В третьем действии – пьеса была длинная – Дунин-Горчаков поведал Крошкину о своей любви к Наденьке Акинфовой, юной супруге своего внучатого племянника, а Крошкин – он же знал пьесу наизусть, подлец! тридцать раз в ней играл! – своими словами пересказал завершение любовной линии:

— Мне тяжко это говорить, но дружеский долг повелевает. Она не любит вас, князь! Она очарована блеском ваших звезд! И вашими, не скрою, доходами! Да-с. Увы-с. Такова хоть горькая, но правда-с!

— О, боги! – возопил Дунин. – Но она обещала мне, что разведется и станет моей!

— Она разведется, ваша светлость! – возразил Крошкин. – Но уйдет к некоему заграничному принцу! Вы знаете, о ком я говорю.

— О, боги! – Дунин зарыдал и упал на руки Крошкина. – Как быть? Как жить? Кому теперь верить?

— Верьте государю и России! – Крошкин помог ему выпрямиться, взял его под руку. – Ваша светлость, вы нужны державе! Европе! Всему христианскому миру! Государь ждет вас, пойдемте! – и увел его со сцены.

Спектакль, однако, доиграли хорошо.

Аплодисменты были бешеные. Занавес давали шесть раз. Кричали: "Дунин, Дунин!". В последний выход на поклоны Дунин протянул руку Крошкину и поставил его рядом с собой. Вновь аплодисменты, вновь "Дунин, Дунин! " и неожиданный возглас: "Браво, Крошкин! "Свой ведь парень, Н-ский! Приятно ведь!

Дунин в тот же вечер уехал в Москву ночным поездом, машина на вокзал ждала его у проходной, он опаздывал, и даже не успел поговорить с главрежем Стожаровым. Быстро обнялись, поцеловались, и все, ту-ту.

Стожаров хотел было позвонить Дунину и спросить – в самом ли деле ему понравился Крошкин – но профессиональная гордость пересилила. В конце концов, кто здесь главный режиссер?

Однако он подписал приказ о вводе Крошкина на будущий сезон вторым составом на Паратова в вечной "Бесприданнице" и на Даниэля Корбана в "Ловушке". И даже, представьте себе, первым составом на роль Стэнли Ковальски.

— Хочу исполнить свое давнее желание, – сказал он Крошкину. – Поставить, наконец, "Трамвай “Желание”"!

Правда, в следующем сезоне ничего не получилось. Потому что Крошкин оказался актером очень слабеньким. А Дунин просто выпил и разжалобился. Вот и все.

Но хоть будет, что вспомнить.