Свежие истории от 11 мая 2026

весенних цветов для любимой. Но однажды он не вернулся. Ни вечером, ни под утро.

Она провела в тревожном ожидании весь праздничный день. К вечеру ее беспокойство усилилось. Она позвонила внукам, и к поискам подключились спасатели. Она ворочалась до глубокой ночи, а когда к утру ей удалось уснуть, она увидела сон — муж стоит в болоте по пояс и зовет ее! Наутро она рассказала о своем сне спасателям, и думала, что её примут за выжившую из ума старуху, но они сей же час обследовали все близлежащие болота и… нашли его!

Он был по пояс в болотной топи.

В руках у него были её любимые цветы.

Он сам не заметил, как заблудился. Столько лет ходил одной и той же тропой, а в этот раз свернул с привычной дороги и увяз. Он приготовился умирать, но ему не было страшно. Он думал о том, что прожил длинную и счастливую жизнь, и был рад каждому ее дню. Воспоминания грели его душу, и в тот момент стали его спасением. Погруженный в них, он не замечал, как летело время. Когда он пришел в себя, то понял, что болотное чавкание прекратилось, и его перестало тянуть вниз. Но выбраться самому было уже невозможно. До прихода помощи он провел в этом состоянии пятнадцать часов, включая ночь.

Их воссоединение не оставило равнодушным ни единого человека. Плакали даже здоровые мужики-спасатели, повидавшие многое на своем веку. Такой трогательной нежности они не встречали никогда. Это были почти физически ощутимые волны — до мурашек по телу.

Не было ни криков, ни жарких объятий. Она приблизилась к нему, погладила сухонькой ладошкой по щеке, нежно обняла и заплакала. Тихо и сдержанно, словно стесняясь

Переглянулись.

Говорю: "Выйду посмотрю".

Она усмехнулась.

В это время рядом с красной машинкой припарковалась другая. Белая. Её передок виден на фото. Я подумал, что буксующий водитель попросит помощи. Нет! Не вышел из машины. Водитель белой ушел. Еще два мужчины прошли мимо. Водитель красной машины не вышел, не попросил толкнуть. Мне стало понятно, что новичок. Не потому, что нерасчетливо засел, а потому, что не обращается за помощью.

Под молчаливое одобрение жены оделся. Вышел, завел свою, потому что у меня в багажнике и трос хороший, и армейская саперная лопатка, и две решётки, чтобы под колеса подложить, подъехал вокруг дома к бедолаге.

Поздоровался с водительницей. Спросил, — почему помощи не просила у мужиков, которые мимо проходили. Своим ответом она меня убила: "Я уже неделю не могу выехать, никто не подошел".

За помощью она ни к кому не обращалась. Просто приходила каждый день, прогревала двигатель, буксовала, зарывая ведущие передние колёса, и уходила…

У неё, кстати, левым передним ещё и "докатка" стояла.

Саперной лопаткой подрубил лёд и снег под зарывшимися передними, зацепил трос, проинструктировал её, как работать педалью сцепления, чтобы не разнести моей машине жопу, если выдерну, дал натяжку тросу, и потянул. У меня тогда Соната-Тагаз была.

Её машинка, прямо скажем, – не новая. Задняя буксирная петля давно отржавела, и на втором рывке оторвалась.

Проезжавшая мимо машина остановилась. Вышел парень-водитель. Спросил: "Может помочь?". "Да, — говорю, — подожди пару минут. Сейчас подтолкнёшь".

Снова взялся за лопатку. Подкопал ведущие передние колёса, подложил под них решётки. Позвал ещё мужика, проходящего с собакой мимо. Сам сел за руль. Врубил заднюю, поиграл сцеплением "враскачку", парень и мужик толкнули — машинка выехала...

Пришел домой, жена улыбается: "Мир спасен? "

...

Чего хочу сказать… Люди – помогут! Молчать не надо. Спросишь – не одни, так другие в помощи не откажут.

произведена!" Неужели теперь и на нашей улице?

Перед началом занятий, во время летнего отпуска, мы с другом отправились к нему на родину. Неделя пролетела незаметно. Отлично провели время — поплавали в речке, погоняли на велосипедах, попутно снимая выдуманные нами цирковые велотрюки на мой недавно приобретённый фотоаппарат "Зенит". Обращамая плёнка Орвохром, сульфит натрия безводный, бромистый калий — вот это вот всё. К концу поездки у меня всё-же оставалось ещё немало неотснятых кадров, поэтому я с нетерпением ждал новых ярких событий, чтобы завершить начатое. И события эти не заставили себя долго ждать.

Ребята постарше готовились к выпуску — защищали дипломы, шли на распределение и, как оказалось, запасались альпинистским снаряжением.

Альпинизм в нашем училище по популярности уступал разве что спортивному ориентированию.

И вот тишина одного летнего утра была нарушена какой-то суетой и возгласами: "Вы еще не видели? Идите скорее смотреть, пока не сняли!"

И мы с другом, вооружившись недавно приобретенным фотоаппаратом "Зенит", отправились на разведку. Оказавшись снаружи, мы явились свидетелями событий, затмевающими своей яркостью любой из отснятых нами ранее велотрюков.

На высоте между четвертым и пятым этажом висела прибитая строительными гвоздями к бетонной стене курсантская форма. В те годы мы называли такие гвозди дюбелями. Распятый "курсант" стоял (висел) в полный рост — брюки, фланка, гюйс, тельняшка — все дела. Самым же вызывающим в той картине было, пожалуй, вопиющее нарушение ним формы одежды — фуражку-мичманку он держал под мышкой в правой руке. Никакой норд-ост не спас бы незадачливого кадета от четырёх нарядов вне очереди, окажись тот в подобном виде перед лицом вышестоящего начальства.

Поддавшись охватившему нас всеобщему веселью, мы сделали несколько снимков вблизи, а затем отошли на сотню метров, чтобы заснять всю эту красоту панорамно, но были остановлены окриком: "Стоять! Оба — ко мне!"

Кричавшим оказался дежурный по училищу капитан третьего ранга Присяжнюк.

Будучи дежурным по училищу, это он, выражаясь культурным морским языком, протабанил ночные события, ответственность за которые теперь возлагалась тяжким грузом на оба просвета его погон.

Однако четыре лычки — это вам не жук на палочке. Четыре лычки — это когда вместо полного подчинения приказу уже хватает дерзости развернуться на необходимое количество градусов и рвануть наутёк, что мы с товарищем успешно и проделали.

И в самом деле — зря мы что ли все предыдущие три года бегали многокилометровые кроссы?!

Шкаф бывало: "Я вас наказываю не за то, что вы совершили нарушение, а за то, что попались."

Но радость наша была преждевременной. Минут через пятнадцать в роте было объявлено срочное построение. Перед строем возник уже упомянутый Присяжнюк, и потребовал: "Старшина, отдай команду — фотографам выйти из строя!" Один из наших товарищей решил, что фотографов ожидала какая-то шара (холява), и совсем уж собрался сделать шаг вперёд, но мы его опередили. "Возьмите фотоаппарат и следуйте за мной", — приказал Присяжнюк,- "Сейчас я буду вас фотографировать."

С этими словами он привёл нас в помещение, оказаться в котором опасались не только новоиспечённые четверокурсники, но даже и шестикурсники, которым до выпуска оставалось не более двух недель.

Присяжнюк завёл нас в кабинет начальника Организационно-строевого отдела (ОРСО) капитана первого ранга Бориса Николаевича Сверкунова. Последний, сидя насупившись за своим столом, потребовал: "Открывайте фотоаппарат, вынимайте плёнку, засвечивайте всю... Цветная, что ли?" Утвердительный ответ вызвал на его лице некое смятение, напоминавщее своими очертаниями угрызения совести, однако полковник быстро овладел собой. "А теперь идите, и снимайте со стены всю эту мерзость как хотите. Снимете — долОжите! Можете идти."

И, понурившись, мы с моим другом отправились выполнять полученный приказ. Первая попытка зацепить с крыши злосчастное распятие куском подвернувшейся под руку проволоки успехом не увенчалась — проволока разгибалась как пластилиновая.

Пришлось идти на поклон к сварщику, который изготовил для нас из арматурной стали великолепный захват-"кошку", состоявший из трёх остро заточенных когтей.

Вооруженные верёвкой и полученным устройством, мы вернулись на крышу.

Первые попытки удачи тоже не принесли. "Кошка" попросту раздирала материю, и форма, освященная подвигом матроса Железняка, оставалась на своём месте — хоть и потрёпанной, но непобежденной. Мало помалу, однако, лоскуты начали становиться всё тоньше и тоньше, и принялись отваливаться сами собой.

Примерно через час ткань со стены полностью исчезла; оставались только ремень, да проклятая фуражка.

Впоследствие нам довелось пообщаться с одним из тех альпинистов, который признался, что изначально планировал пропустить дюбель насквозь через бляху ремня, прихватив таким образом её к стене намертво, но затем отказался от этой затеи. Спасибо тебе, дорогой, друг Змей! Еще через час удалось удалить и все остальные части, однако дюбеля так и остались торчать из стены немым укором, и, возможно, остаются на своих местах до сих пор.

Дня через три до нас донесли конфиденциальную информацию. На собрании своих подчинённых начальник Организационно-строевого отдела (ОРСО) капитан первого ранга Борис Николаевич Сверкунов объявил: "Ну, слава богу. Наконец-то хоть один выпуск догадался сделать хоть что-то оригинальное. А то вечно напьются, и бьют друг другу морды"

не говорить, главное — уметь выразительно шевелить бровями в самые разнообразные стороны.

Поэтому, как вы понимаете, без бровей тяжело.

Не менее, чем брови, в Англии важна очередь. Очередь — это символ порядка. Оплот стабильности, опора нации. Нарушитель очереди — это смутьян, человек, не понимающий культурный код, не умеющий ничего бровями и достойный молчаливого осуждения (конечно же, снова бровями, но иногда особенным цоканьем и цыканием).

В 5.30 утра на станции Кембридж Центральный с бровями стоят только те счастливцы, которые прямо с бровями уродились. Остальные стоят без бровей. Потому что таких упоротых мало брови к 5.30 утра рисовать.

В общем, стоим, как есть. В цивилизованной организованной английской очереди на поезд. Впереди меня стоит женщина с шикарными природными бровями. Испанка, уважительно думаю я. Или бразильянка. Вах вах.

Стоим все молча. Ёжимся. Только голубиное курлыканье нарушает утреннюю тишину.

Вдруг на платформу влетает дама. Дама тащит огромный чемодан и спотыкающегося мужа:

— Витя! Витя, это платформа восемь?! Витя, что ты еле идёшь, мы опоздаем на поезд! А я говорила тебе, Витя, еб твою мать, что надо не убер вызывать, а нормальное такси, Витя!

Витя, пыхтя и вытирая пот со лба, торопливо ковыляет рядом.

Дама вместе с Витей и чемоданом, врезается в нашу молчаливую организованную очередь, как бешеная баржа прямо перед "испанкой". То есть прямо в начало очереди. Очередь содрогается.

Напомню, практически все мы с утра стоим без бровей, угрожающе шевелить нам нечем. Повисает густая тишина, воздух дрожит и вибрирует. Все устремляют взгляды, полные надежды, на единственную даму с бровями.

— Витя, ты взял бутерброд? Ты же не взял бутерброд, Витя! Ты оставил все на столе! — снова заводит сирену баржа. К состоянию очереди и настроению соочередников она completely oblivious.

Дама, та, которая с бровями, шумно втягивает ноздрями воздух. Очередь замирает и перестает дышать о ожидании развязки. Дама собирает свои брови в угрожающую кучу.

— Женщина! Тут очередь! Идите в конец! — громко говорит она по-русски.

Онемев, женщина с Витей и чемоданами устремляется в конец очереди.

Очередь в восхищенном одобрении трясёт головами и цокает языками. Все встает на свои места. Мы продолжаем ждать поезд. Лишь курлыканье голубей и периодические объявления тревожат утреннюю томность и тишину.