Из жизни знаменитостей VIP

родителями, братом и сестрой прятался в подвале, а наверху коричневорубашечники громили семейный магазин одежды. На следующий день его выгнали из школы. Учитель фортепиано, церковный органист Китцель продолжал заниматься с Максом тайно, и было это совсем небезопасно. Год спустя семье удалось бежать в Италию, где в Триесте его догнала посылка Китцеля. В ней была партитура «Отражений в воде» Дебюсси и записка: «Продолжай заниматься». Ровно за день до начала Второй мировой войны семья добралась до Хайфы. Все бабушки, дедушки, дяди, тети и кузены Пресслера, оставшиеся в Германии, погибли в концентрационных лагерях.

Пресслер вспоминал позднее: «Нам повезло найти убежище в Израиле, но когда я приехал, я был психологически раздавлен. Я не мог есть. Мой отец обвинял меня в плохом поведении, но я просто не мог, и я просто худел и слабел». Его отправили в детский санаторий, где он продолжал заниматься музыкой. «Во время урока игры на фортепиано я упал в обморок, играя предпоследнюю сонату Бетховена (соч. 110). Я уверен, что это была моя эмоциональная реакция на это великолепное произведение, которое подытожило то, что я чувствовал, все, что произошло. В нем есть идеализм, в нем есть гедонизм, в нем есть сожаление, в нем есть что-то, что выстраивается как фуга. И в самом конце есть то, что очень редко встречается в последних сонатах Бетховена — оно торжествует, оно говорит: «Да, моя жизнь стоит того, чтобы жить», и это то, что я чувствую».

Музыка вылечила его. Музыка и вера в то, что в Германии остались и всегда будут хорошие люди. В 17 лет он сменил имя на Менахем, и продолжил занятия музыкой в Тель-Авивской консерватории у Лео Кестенберга. В 1946 году Пресслер отправился в США, чтобы принять участие в конкурсе Дебюсси в Сан-Франциско. Для конкурса требовалось знать наизусть 27 сольных фортепианных произведений Дебюсси, но в Палестине он нашел партитуру только для 12. Прилетев в Нью-Йорк, он купил остальные ноты и в течение следующих нескольких дней выучил их, пока ехал в поезде, используя нарисованную клавиатуру. Участники играли анонимно, за пронумерованными экранами, и номер 2, Пресслер, был единогласным судейским выбором.

С тех пор и до 1955 года его карьера – это постоянный подъем, даже взлет. В 1955 году он основал трио Beaux Arts. Их лондонский дебют был удручающим: 150 слушателей в Королевском фестивальном зале вместимостью 2700 человек. Но Пресслер не испугался, и два года спустя они собирали полные залы, а один критик написал об их исполнении фортепианных трио Бетховена: «были настолько близки к совершенству, насколько можно разумно ожидать в несовершенном мире». Трио просуществовало рекордных 53 года - дольше, чем Rolling Stones, как пошутил в одном из интервью Пресслер. В 2008 году 85-летний Пресслер распустил его, но вместо того, чтобы уйти на пенсию, возродил сольную карьеру, заявив: «Мне это доставляет больше удовольствия, чем загонять маленький мячик в маленькую лунку на траве».

В 2015 году, в 92 года, он выпустил диск с фортепианными сонатами Моцарта, демонстрируя, по словам журнала Gramophone, «интеллектуальное и эмоциональное понимание музыки, не имеющее себе равных». Его жена Сара, с которой они прожили вместе 65 лет, умерла в 2014 году. Спустя два года его спутницей стала леди Вайденфельд, бывшая возлюбленная Артура Рубинштейна. В 2018 году 94-летний Пресслер посвятил 73-летней подруге новый альбом музыки Дебюсси. Умер он, чуть-чуть недожив до 100 лет. Документальный фильм о нем называется «Жизнь, которую я люблю». Пресслера всю жизнь спасала и вытягивала музыка. У кого-то это может быть живопись. У кого-то – филателия. Или приют для кошек. Или виндсерфинг. Или та же музыка, но с другой стороны, из зала. Самое главное, может быть, единственно главное, что мы можем попытаться сделать для наших детей – помочь им найти то, что будет поддерживать в них интерес к жизни, умение радоваться ей, всегда, везде. Даже во время войны.

Не всем так повезет как Пресслеру. Но если цель – приближение к счастью, а не победа в забеге, то это и неважно. Один мой приятель заметил, что весь последний год в Израиле были фантастической красоты закаты. Может быть, как напоминание свыше, что жизнь, как бы тяжело ни разрушила ее война, все-таки войной не исчерпывается.

имя Мерила Оджина Уэзли, по вымышленному адресу: город Хайдбердвилл, улица Райтбич, дом 7. Он написал: «Дорогой Мерил! Прими искренние соболезнования в связи с кончиной дяди Пита. Крепись, старина. Прости, что долго не писал. Надеюсь, что с Ингрид все в порядке. Целуй дочку от меня. Она, наверное, уже совсем большая. Твой Евгений».

Он ждал, что письмо вернется, так же, как и все предыдущие, с множеством штемпелей и печатью: «Адресат не найден». Но на этот раз письмо долгое время не возвращалось. Писатель о нем уже и забыл, как вдруг через два месяца на его адрес пришел ответ от… Мерила Уэзли. Неизвестный писал: «Дорогой Евгений! Спасибо за соболезнования. Нелепая смерть дяди Пита выбила нас из колеи на полгода. Надеюсь, ты простишь за задержку письма. Мы с Ингрид часто вспоминаем те два дня, что ты был с нами. Глория совсем большая и осенью пойдет во 2-й класс. Она до сих пор хранит мишку, которого ты ей привез из России».

Евгений Петров никогда не был в Новой Зеландии и не знал никого, кто мог бы написать такие строки. К письму прилагалась фотография, на которой он сам стоял рядом с незнакомым мужчиной, а на обратной стороне фото была указана дата 9 октября 1938 г. Петрову стало не по себе: в этот день он попал в больницу с воспалением легких и был без сознания. Он написал ответ, но тут началась Вторая Мировая война, и второго письма он так и не дождался.

Во время войны Евгений Петров работал военным корреспондентом. В 1942 г. он летел из Севастополя в Москву, и в Ростовской области самолет разбился. Писатель погиб, хотя другие пассажиры выжили. В тот же день на его адрес пришло письмо из Новой Зеландии, в котором Мерил Уэзли писал: «Помнишь, Евгений, я испугался, когда ты стал купаться в озере. Вода была очень холодной. Но ты сказал, что тебе суждено разбиться в самолете, а не утонуть. Прошу тебя, будь аккуратнее – летай по возможности меньше»

В 2012 году вышел короткометражный фильм режиссера Алексея Нужного «Конверт» с Кевином Спейси в главной роли. В основу сюжета легла история переписки Евгения Петрова и Мерила Уэзли.

Удивительная история, не правда ли? А самое удивительное в ней то, что она выдумана от начала до конца. Евгений Петров – знаменитый писатель, один из двух авторов «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». Его биография хорошо известна. В ней нет никаких следов этой истории. Петров никогда не коллекционировал ни писем, ни конвертов, ни марок, у него были другие хобби: автомобилизм, фотография, граммофонные пластинки. В октябре 1938 года Петров работал в газете как обычно и не лежал в больнице ни с воспалением легких, ни с каким-либо другим заболеванием. Ни в Новой Зеландии, ни где-либо еще в мире нет города под названием Хайдбердвилл. Наконец, очень трудно себе представить, что в 1942 году, когда немцев только-только отогнали от Москвы и почта туда почти не ходила, в Москву могло дойти частное письмо из далекой Новой Зеландии.

Но фильм, фильм-то был? Да. В 2011 году компaния Jameson объявила о конкурсе для молодых сценаристов, победителю предоставлялось право снять короткометражный фильм с Кевином Спейси в главной роли. Алексей Нужный долго не мог найти подходящий для конкурса сюжет, пока жена не рассказала ему историю, прочитанную в интернете. Нужный переделал ее в сценарий и стал одним из трех победителей конкурса. Фильм сняли, только действие перенесли в 1985 год, чтобы не тратить деньги на воссоздание обстановки 1940-х. Спейси приезжал на премьеру в Москву и заодно снялся в шоу Ивана Урганта.

Нужный искренне считал историю, прочитанную его женой в интернете, истинной. На самом деле все многочисленные вариации этой истории – пересказы заметки, появившейся в 1999 году в журнале «Огонек» в подборке других необычных случаев. Автор подборки Валерий Чумаков позже рассказывал, что обратился за материалом к известному уфологу Вадиму Черноброву, попросил у него что-нибудь об НЛО. Чернобров врать об НЛО не захотел и придумал мистическую историю о переписке Евгения Петрова. Чумаков утверждает, что подборка вышла в первоапрельском номере, но это неправда. Номер был февральский, «Огонек» исправно дурил читателей круглый год. Единственное мистическое совпадение в этой истории – это то, что Петров в последние годы жизни был главным редактором того самого журнала «Огонек», который ославил его полвека спустя.

Признайтесь, что вы любите читать в интернете подобные истории – удивительные, смешные, страшные, трогательные – и нередко пересылаете их другим. Пожалуйста, читайте. Но помните, что 99% циркулирующего по интернету – это вот такой слащавый бред, сочиненный за скромный гонорар в 19. . забытом году каким-нибудь уфологом. И чем больше история берет за душу, тем меньше шансов, что она действительно произошла.

ни та шумовая завеса, которую люди воспринимали как естественную, а только чистый, почти нереально чистый голос, за которым следовала оркестровая музыка, в которой каждый инструмент отличался идеально, как будто музыканты были это было бы прямо в комнате.

К тому времени радио всегда означало компромисс, помехи, искажения, хороший звук, похороненный под статикой, и никто не думал, что все может быть иначе, никто, кроме Армстронга, который работал годами, почти один, в подвале, над идеей, которую многие считали ненужной или невозможной: не амплитудная модуляция, AM, А частотная модуляция, FM.

Когда передатчик включился, зал был ошеломлен не потому, что ничего не происходило, а потому, что происходило слишком много, потому что шум полностью исчез, а то, что осталось, было чистым, неизменным звуком, демонстрацией, которая сделала устаревшим от одного движения. вся радиосистема, которую Америка строила десятилетиями.

Это должен был быть его момент абсолютной славы, но это было началом краха.

Эдвин Ховард Армстронг был не малоизвестным изобретателем или наивным мечтателем, а человеком, который уже трижды революционизировал радио, изобретая регенеративную схему, которая сделала радио практически возможным, а затем супергетеродинный приемник, технология, на которой до сих пор основаны почти все радиоприемники и телевизоры в мире, накапливая патенты, престиж и значительное состояние, а также могущественных врагов.

Среди них был Дэвид Сарнофф, президент RCA, когда-то друг и сотрудник, человек, который заработал миллионы, используя изобретения Армстронга, но который в тот момент, когда появился FM, сразу понял, что это не простое улучшение, а экзистенциальная угроза, потому что он делал всю империю бесполезной. мы построили с огромными инвестициями.

FM нельзя было легко контролировать, его нельзя было косметически или проглотить с помощью удобных лицензий, поэтому решением было не принять его, а уничтожить его и того, кто его создал.

Последовали годы затягивания, „заимствованное” оборудование для испытаний, которые больше не возвращались, FM-сети, построенные Армстронгом с его собственными ресурсами, а затем, решающий удар: в 1945 году, после интенсивного лоббирования, власти переместили FM на другую полосу частот, превратив всю существующую технику и станции в ненужные объекты в одночасье, стирая годы работы простым бюрократическим решением.

Затем последовали судебные процессы, бесконечные, дорогостоящие, утомительные, не для того, чтобы выиграть, а для того, чтобы лишить его денег, энергии и надежды, и Армстронг потратил все, что у него было, защищая свое изобретение, отказываясь от компромиссов, потому что речь шла уже не о деньгах, а об истине.

В январе 1954 года измученный, разоренный и убежденный, что он все потерял, Эдвин Ховард Армстронг элегантно оделся, написал записку своей жене и вышел из окна своей квартиры на Манхэттене, оставив после себя побежденного человека и изобретение, которое выиграет без него.

Его жена Марион продолжала борьбу годами, и после его смерти он получил признание и компенсацию, но настоящая победа пришла откуда-то еще, безмолвная и неизбежная, потому что FM, проще говоря, был лучше, и со временем он стал мировым стандартом, и полоса, на которую он был сослан, стала местом, где сегодня мы слушаем музыку без шума.

Каждый раз, когда вы включаете радио и слышите чистый, не статичный звук, каждый раз, когда музыка становится чистой, вы живете в мире, сформированном человеком, который не смог увидеть свою победу.

Они заставили замолчать его жизнь, но не смогли заставить замолчать изобретение сеть

от прочитанного или от шуток соседей по партам, но поскольку в классе и читальном зале делать этого нельзя, искал взглядом отчаянно, на чем бы успокоиться. Суровый седобородый граф глядел на меня со стены с печальной укоризной, это действовало магически. Я рассматривал его в упор и в некоторых случаях видел странную полукруглую отметину на его лбу, как будто эзотерический третий глаз, но чуть левее. А на других портретах и даже фотографиях ее не было вовсе, чистая мистика.

Оказалось, это проделки ретушеров и живописцев. Одни оставляли шрам, другие нет.

Как это было. Экшн. Случай на охоте.

Навалило снега под Смоленском по пояс. Два барина топтались в своих лунках на поляне с ружжами наготове. У каждого двустволка в руках, другая рядом приставлена к дереву. На них собрались выгонять медведя из берлоги. Сзади залег мужик егерь с рогатиной, чисто на всякий случай. Нормальный медведь от первого же выстрела обратно в лес удерет, показывала практика.

Но егерь был начеку, баре ему особого доверия не внушали. Один, с благообразным бритым чиновничьим лицом, толстым пузиком и крошечными ручками-ножками, слишком нервничал. Натоптал себе обширное место, чтобы в случае чего бежать куда глаза глядят, если медведь все-таки ринется.

Другой, 30-летний, напротив, был спокоен, высок и кряжист, как дуб, но еще более странен - борода ярко-карая рыжеватая, шевелюра на голове черная и кудрявая, глаза светло-голубые пронзительные, нос крупной картошкой. В общем необычайный мутант. Случись Толстому вплести такого автобиографического героя в свой роман, читатель не поверил бы, что такие вообще существуют. Он не стал ничего вокруг себя вытаптывать, пошел, куда сказали и встал ,как вкопанный, в сугроб.

Как уже вспомнил эрудированный читатель, компанию ему составлял Фет.

Итак, разбуженный медведь выскочил из леса, и заметив Фета, шарахнулся от него в ужасе. Понесся прямо на неподвижного Толстого, приняв его ,вероятно ,за пень. Тот выстрелил с близкой дистанции и окутался клубами густого дыма. В нем затерялись и Лев, и медведь.

Когда дым рассеялся, они узрели друг друга с расстояния в метр. Граф увидел, что промахнулся начисто, медведь остался жив-здоров, но очень зол. Второй выстрел в упор попал ему в пасть, чем рассердил еще больше. Медведь повалил классика и схватил его голову себе в зубы.

Окажись он проворнее на секунду, мы бы вспоминали об еще одном случае, когда жизнь гения оборвалась рано и трагически. Под портретами в школах стояли бы даты 1828-1858.

Медведь успел снять со Льва скальп. Он, безусловно, смог бы прокусить эту мудрую голову, но чуть-чуть замешкался, а егерь -нет. Он подбежал и прогнал животное рогатиной.

На следующее утро они снова пошли в лес и раненого зверя добили. Это оказалась медведица. Ее шкура украсила пол усадьбы. На ней любила валяться маленькая дочь Толстого, слушая страшные сказки про медведей. А сама эта сцена стояния в снегу, своего выстрела в упор, ранения противника, бессильного ожидания собственной неминуемой гибели и ощущение нелепости происходящего, вероятно, вдохновили Толстого на сцену дуэли Пьера Безухова. После этого случая он перестал охотиться на медведей, а потом вообще стал вегетарианцем. Жизнь авторов иногда бывает интересней, чем у выдуманных ими персонажей. Вот сколько сейчас развелось литераторов и критиков, а кто из них держал голову в пасти разъяренного медведя? Отсюда и качество кабинетной продукции.

по памяти. Старый Витали показал фигурки тритонов своему знакомому, скульптору Августино Трискорни, державшему на улице Гороховой мастерскую по изготовлению мраморных надгробий. Трискорни оценил способности Джованни и предложил ему стать своим учеником. Так начался творческий путь замечательного скульптора Ивана Петровича Витали, автора горельефов "Поклонение волхвов" и "Святой Исаакий благословляет императора Феодосия" на фронтонах Исаакиевского собора, памятника Павлу I и статуи Венеры, снимающей сандалию.

Ему не пришлось окончить курс в Академии художеств, занятия он посещал урывками, нужно было работать. Иван Петрович очень об этом жалел и учился всю жизнь. С рисунком Витали помогал по дружбе Карл Брюллов, блестящий рисовальщик. "Итальянцы в России", они ходили друг к другу в гости, хлебосольный Иван Петрович угощал приятеля вкуснейшими спагетти, а потом Карл Павлович любил затянуть "Вы послушайте, ребята, как живали в старину... " из новомодной оперы Алексея Верстовского "Аскольдова могила". Витали, подпевая, безбожно фальшивил, а Брюллов за это очень на него сердился.

Однажды Брюллова спросили, почему он в гости к Витали ходит, а в мастерскую - никогда? Брюллов от ответа уклонился, а дело оказалось в том, что добрейший Иван Петрович имел обыкновение приглашать в мастерскую шарманщика и часами работать под тоскливое дребезжание шарманки. Как же это мог выдержать Брюллов, ценитель хорошей музыки и друг Михаила Ивановича Глинки?!

тоже находилось место юмору. Потому что воевали не роботы, а живые люди, которым ничто человеческое было не чуждо. Один из таких случаев Юрий Владимирович рассказал в 1992 году в эфире программы Владислава Листьева (тот выпуск был посвящён теме «Как юмор помогает людям выжить»).

По словам Никулина, в этом военном эпизоде из зимы 1942 года юмор спас жизни по крайней мере человекам двадцати. В советские времена об этом случае, разумеется, никто и никогда не писал – про такое писать было не принято и вообще нельзя.

Мобильный отряд красноармейцев-лыжников был ночью отправлен через линию фронта в тыл врага. Разведчики незамеченными преодолели передовую линию немецких войск и углубились в территорию, занятую противником. Передвигались быстро и бесшумно по старой лесной дороге. Случилось так, что навстречу им, также не поднимая шума, двигались немецкие солдаты на лыжах. В ночной темноте они практически наскочили друг на друга, внезапно появившись из-за поворота. Для тех и других эта встреча стала полной неожиданностью и вызвала замешательство. Но через минуту, придя в себя, оба отряда бросились в кювет – наши вправо, немцы влево и залегли, готовя оружие к бою. Один немец замешкался, заметался и по ошибке залёг в кювете не со своими, а с нашими. Из кювета, в котором залегли немцы, наши услышали: «Ганс, Ганс…». Тогда наши лыжники взяли этого растерявшегося Ганса и швырнули его через дорогу. В этом броске немец, видимо испытывающий проблемы с кишечником, издал характерный звук в полной и нервной тишине. Когда он плашмя, как жаба, упал в снег и скатился в свой кювет, солдаты не выдержали и громко рассмеялись. Смеялись и наши, и немцы. Этот дружный приступ хохота продолжался примерно минуту. Смеялись все, буквально до слёз, рассказывал Никулину разведчик – очевидец этого случая.

«То, что они посмеялись вместе минуту, решило их дальнейшие отношения. Они после этого просто не могли друг в друга стрелять, – отметил Юрий Никулин. - Два отряда потихоньку отползли друг от друга в стороны и пошли дальше, каждый своей дорогой».