В честь Дня Ребенка вспомню своих учителей.

80% моего реального школьного образования - то есть того, что осталось потом в голове и сердце на всю жизнь, а не было забыто на следующий день после урока, проникло в меня помимо сидения за партой. Это были путешествия и прогулки с моими родителями, родственниками и знакомыми семьи из старшего поколения. Дворовое и загородное общение в дружеских компаниях. Внеклассное чтение, тренеры, пионервожатые, иногда даже просто скучающие соседи по санаторию или экскурсиям. Попутчики в поезде.

В общем, заходило в меня то образование, для которого мне вовсе не требовалось усидчивости и прилежания от звонка до звонка. Напротив, мозг мой включался в движении, в игре и в потоке восхитительных впечатлений. Поэтому огромный вклад в мое школьное образование внесло лето, то есть единственный сезон, когда официально оно отсутствовало вовсе. Когда мне было просто увлекательно.

А вот в школе — это как повезет. Бывали любимые учителя, а были и никакие, это случалось чаще. Но вообще чем лучше оказывался учитель, тем он был необычней. Не из вузовской штамповки стандартных профессиональных педагогов. Тут было больше про любовь к своему делу, чем про обязанность отработать и надобность заработать.

Вот был один дядька в школе поселка Седанка под Владивостоком. Я туда только весной 1979 ходил в 8 классе, а запомнился на всю жизнь. Вел занятия всего понемногу — история, физика, труд. Казалось бы, очень разные предметы. А у него они были в органическом единстве.

На уроках труда мы строили своими руками рыцарские замки, кремли и форты. Отливали воинства из олова по слепленным самостоятельно формам. Строгали крепостные подъемные мосты — всё строго по теме, сообразно продвижению по программе учебника истории. Мастерская была заставлена лучшими экспонатами по ранее пройденным эпохам, равно как и сооружениями в разгаре их строительства. А общую физику, все эти законы Ньютона, маятника и т. п. , учитель труда и истории пояснял мимоходом, там же, на подручных брусках и веревках.

Я думаю, в том же духе он потом объяснял электричество и магнетизм, сооружая подсветку к своим замкам вместе с учениками. Но этого не застал, меня скоро перевели в школу вроде бы получше в целом. Но что касается этого Учителя со скромной пригородной Седанки, попутно он успевал поработать и учителем физкультуры, тренером по спортивному ориентированию на местности, плаванию и закаливанию — но это вообще бесплатно и неформально, просто любил гулять и купаться в море. Желающих учеников брал с собой и охотно рассказывал в пути что-то из того, что не успел объяснить на своих уроках. В наше время его точно бы привлекли за это, заподозрив педофилию, нарушение правил безопасности, отсутствие необходимых сертификатов. А тогда мы и слов-то таких не знали, но парни, с ним в походы ходившие, росли по его образу и подобию — рукастые, головастые, доброжелательные, умеющие и люлей отвесить, и за себя постоять, когда надо.

С сентября того же года я стал учиться в физико-математическом классе А средней школы №23 Владивостока, традиционной кузницы победителей олимпиад. Там были учителя покруче, а вот этот кроссдисциплинарный синтез как-то потерялся. Вместе с увлекательностью. Она стала только в том, чтобы получить много пятерок, быть выбранным представлять свою школу и свой класс на районной олимпиаде, решить там все задачки лучше других и быть посланным от района на олимпиаду краевую. Кто-то добирался и до всероссийских, потому что учителя знали свое дело превосходно.

Тамошний учитель по физике прекрасно мог объяснить всё теоретически, но был весьма рукожоп и даже за лабораторные опыты по своему предмету брался крайне неохотно. Вечно у него что-то шло не так или вообще ломалось. Скука на этих лабах была смертная.

А учитель труда был отставной токарь или слесарь. Мне его занятия запомнились омерзительным скрежетом по металлу — мы чего-то подравнивали рашпилями и напильниками, сжимали в тисках, распрямляли гнутые гвозди и пробивали отверстия в пластинах. В общем, что-то вроде рабского труда зеков в колонии строгого режима, главное повышать производительность. Но то немногое, что я умею и люблю делать руками, выросло из строительства замков, литья фигур и тому подобного в школе седанкинской.

Историчка же новой школы была заточена на зубрилку дат правлений, сражений, персоналий, и у нас это просто от зубов отскакивало. Но сами эти эпохи в ее изложении стали очень скучными. Что-то про классовую борьбу и смену общественных формаций. Что было прогрессивным, а что реакционным согласно учебнику. То, что я помню и люблю историю — в этом виноваты совсем другие книжки, а триггером моего интереса был историк-трудовик-физик-физкультурник с Седанки.

Всем счастливого лета! Помните, что детям, кроме ЕГЭ, нужно еще и настоящее образование! Сейчас прекрасное время его давать.

Одна бабушка однажды попросила внучку нарисовать её портрет в молодости. Когда портрет был готов, бабушка посмотрела и расплакалась — не от грусти, а от восторга. Говорит:

— Боже, я же была красавица! А я-то думала, что меня всегда знали как “тётю с пирожками”.

А теперь внимание — на художественной выставке я наблюдал похожую сцену. Девочка нарисовала маму. Портрет — красота, прямо звезда Голливуда. Картина висит, люди подходят, восхищаются.

И тут мама, недолго думая, встаёт рядом с портретом. Стоит, скромно так улыбается. Каждый, кто узнавал сходство, ахал:

— Да это же вы! Вы прямо с картины сошли!

В итоге мама за десять минут собрала больше аплодисментов, чем вся экспозиция. Организатор выставки только шепнул:

— Надо будет маму оставить в зале, она явно главный экспонат.

Так что мораль проста: иногда картины висят ради художников, а иногда художники работают ради того, чтобы мама поймала полчаса славы.

Жена Михаила была на восьмом месяце беременности. Первый долгожданный ребёнок. Беременность проходила нормально. Готовили детскую, купили кроватку, бабушки с обеих сторон вязали модные распашонки и пинетки. Неожиданно Михаилу позвонила на работу тёща и сказала, что у его молодой жены преждевременные роды. В таком состоянии все решения

Июль, жара, Московский Метрополитен. Запах пота настолько густой, что оседает солью на стеклах. Пассажиры спрессованы так, что "ни родить ни залететь". Я в сарафанчике длиной "покуда мама разрешает". Стою спиной к сиденьям. Вдруг чувствую, что кто-то гладит меня по бедрам, точнее, по тому месту, которым они к корпусу привинчены. Причем прикосновение не рукой, а чем-то типа кисточки или пуховки для пудры. За спиной строгий старческий возглас: "Вася!"... "Ребенок, что ли, балуется?" — думаю. Снова прикосновение. "Вася!!!" А повернуться ну никакой возможности нет!

Наконец, на "Библиотеке" выходят сразу пол-вагона. Оборачиваюсь. Сидит дедуля, лет 80 минимум, на коленях у него портфель а-ля товарищ Дынин, а в портфеле здоровенный мохнатый котище. Зверь от духоты и шума, ес-сно, нервничает и машет хвостом, периодически попадая мне под юбку. Теперь уже спереди. "Васенька!" — укоризненно восклицает дедуля. "Я с тобой полностью согласен! Но я же держу себя в руках!"

На днях увидел рекламу про автомобили "Субару" по телевизору, и она мне одну историю из жизни напомнила.

Я тогда в Вашингтоне жил, сам работал в Мэриленде, а жена — в Джорджтауне. Джорджтаун – это эдакий вашингтонский Арбат с окрестностями – район крайне благородный и фешенебельный. Фиг только где место для парковки там в будний